Глава 4 Исповедь
Агафья встала, опять зашуршала тряпками на кухне. Потом подошла к мужчине, убрала остывшую тряпку. положила другую, горячую.
-Эко ты застудился-то. Полежи еще, прогрейся лучше. Уходит боль-то?
Она встала не печной приступок, достала пуховую шаль, укрыла спину Верещагина еще этим платком для тепла. Боль и вправду ушла почти совсем. Осталось только приятное тепло и Николаю казалось, что это тепло разливается по всем жилам. Глаза вовсе начали слипаться. Но как-то неловко было ему взять, да и уснуть здесь, у ведьмы на лавке. Хоть и не верил он ни в каких ведьм, но все же не дело у одинокой бабы спать.
- А вы? - спросил он тихо. - Вы как здесь оказались? Говорят, в городе жили.
Агафья долго не отвечала. За окном шумел ветер и стучал в окошко ветками кустарника, росшего прямо перед избушкой. Потом она заговорила. Голос ее был ровным, будто она читала по писаному, но Верещагин чувствовал, чего ей стоит эта ровность.
- В городе я в войну жила. После того, как нашу деревню от немцев освободили. Да и то не в самом городе, а при госпитале.
Агафья замолчала, задумалась, словно решала, говорить дальше или лучше промолчать. Было в ее жизни такое, о чем не рассказывала она никому, да и сама старалась забыть, как страшный сон, но не получалось никак. Но все же продолжила.
- В госпитале работала, медсестрой. День и ночь. Там и спала, когда случалось поспать. Уголок у нас у сестер был отгорожен. Раненые шли потоком, военные и простые люди, попавшие под обстрелы и бомбежки. Кто на операционном столе кричит, кто бога поминает, кто маму. А я перевязывала, уколы ставила, руки держала, когда ампутировали. Молодая была, глупая. Думала, после войны всё хорошо будет, забудется весь этот страх.
Она помолчала, перевела дыхание.
- А после войны. Ты знаешь, Николай Иванович, как это бывает? Кончилась война, а страх то не кончился. Еще хуже стало. Вернулись домой, а там пусто. У кого дома нет, у кого семьи, у кого ни того, ни другого. Я поехала домой, в родительский дом. А дома-то нет. И матери нет. Отца тоже нет. Брат пропал без вести подо Ржевом. И я одна. И тишина такая, что уши закладывает. Внутри все как замерло. И воспоминания душат, и люди косятся. Пусто в душе. Не могла я там оставаться. Собрала свои пожитки, да и поехала, куда глаза глядят. Можно бы в город снова, да и работу там проще найти, и жилье. Да не манило меня туда. Случайно совсем в этой деревне оказалась.
Агафья вспомнила, как тряслась на машине. Ветер, холодно уже. Небо туча затянула, дождь собирается. Она сидит в кузове на своем мешке, рядом бочки да ящики. Машина зафыркала. Остановилась. Из кабины выглянул шофер.
- Все, девка, приехали. Машина сломалась. А сейчас вон хлынет дождь. Буду погоду пережидать, а уж завтра с утра смотреть, что там неладно. А тебе, раз говоришь, все равно куда ехать, так ступай туда, вооон деревня виднеется. Может там и приживешься. Чего мокнуть то. В кабину бы тебя посадил, да сама видишь что занята она, нету там места.
Агафья подумала, что правильно мужик говорит. Ей какая разница, где жить будет. Лишь бы от тяжелых воспоминаний подальше. Так и оказалась Агафья в Ветлянке. На ночь на постой ее пустили. А утром пошла Агафья в сельсовет. Там и предложили этот бесхозный домишко. Думала на время здесь останется, а оказалось навсегда.
- А люди, они не любят чужих. Своих-то едва терпят. А тут я, городская, медсестра, говорю не по ихнему, травы собираю. Да молчу все время. Живу затворницей. Бабы меня сразу ведьмой окрестили. Я не сержусь на них. Видно от суровой жизни злость и досада на всех в них накопилась. А я просто, я просто не могу иначе. Травы это единственное, что от матери осталось. И от бабки. Я с ними разговариваю, когда в лес хожу. Глупость говорю, да?
- Нет, - сказал Верещагин. - Не глупость.
Он приподнялся на локте, сел, натянул гимнастерку. Боль действительно отпустила, то ли от трав, то ли от тепла, то ли от ее голоса.
- Можно я вам расскажу? - спросил вдруг, сам себе удивляясь. Никому не рассказывал, а тут, ночью, в чужом доме, женщине, которую видит в первый раз.
Агафья кивнула, села напротив, сложила руки на коленях.
- У меня семья была в Ленинграде. Жена, дочка. Катя и Люба. Катя — учительница, Любе три года. Я на фронт ушел в сорок первом. Думал, на месяц, на два. Тогда ведь все думали, что война быстро закончится. А получилось вон как. - Он сглотнул, в горле пересохло. - Получилось, что я их больше не видел. Письма приходили сначала, потом перестали. А потом уже, мне похоронку принесли. На Катю и на Любу. В блокаду. Не выжили.
Агафья молчала, только глаза ее стали влажными.
- Я тогда, - Верещагин запнулся, - я тогда жить не хотел, первым в атаку бросался, под самые пули. Честно. А меня словно ангел-хранитель берег от этих пуль. Как-то рядом старшина сидел, дядя Вася, старый уже,. Он мне и говорит, “Ты, Коля, зря под пули лезешь. Ты теперь за двоих жить должен. За них. Понял?” После его слов стал я осторожнее. Понял. Я живу, значит, и они живы. Пока я помню. Только вот все одно, не уберегся. Война, всяко бывает.
Он замолчал, уставившись в пол. Агафья поднялась, подошла к нему, села рядом на скамью. Протянула руку и положила ему на плечо. Легко, почти невесомо.
- У меня тоже было, - сказала тихо. - Я хотела, чтобы меня убили. Когда немцы в деревне были. Я партизанам помогала, раненого летчика прятала. И муж мой, его на войну не взяли, хромой он был, тоже партизанам помогал. Ногу ему на лесоповале раздробило. Так и остались мы с ним под немцем. Кто уж донес, что летчика прятали мы, не знаю. Только схватили мужа моего, пытали. Он под пыткой признался, что летчика прятали. Не выдержал. Немцы его потом, ну ты сам знаешь, что они делали. а летчика не нашли. Он уж у партизан в лесу был. А меня нашли. - Агафья запнулась, и Верещагин почувствовал, как дрожит ее рука. - Они меня не убили. Они меня по-другому убили. Каждый день. Три дня, по очереди. А потом наши пришли, отбили. Я живая осталась, а душа нет. Умерла там, в сарае.
Она отняла руку, отвернулась. Верещагин смотрел на ее спину, на прямую линию плеч, на темные волосы, в которых запутался свет лампы.
- А летчик? - спросил он.
- Живой. Переправили его потом. Письмо прислал, благодарил. Хотел приехать. Я ответила, чтоб не искал, не писал. Чтоб жил. Он молодой был, красивый. Зачем ему я такая, без души.
- Нет, не так. - возразил Верещагин. — Вы живая. Вы Пашку спасли. Вы людей лечите. Вы здесь, в этом доме, с иконами и травами. Разве без души так можно.
Агафья повернулась к нему, и он увидел, что по щекам ее текут слезы. Она не всхлипывала, не вытирала, просто смотрела на него, и слезы катились сами по себе, крупные, как прозрачные горошинки.
- Ты первый, - прошептала она. - Первый, кто сказал, что я живая. Даже еще не сказал, когда только подумал. А я уже услышала.
Они сидели рядом на скамье, и между ними было что-то такое, что не передать словами. Общая боль, общая память, общая ночь за окном.
За стеной вдруг послышался шорох. Оба замерли. Потом шаги, крадущиеся, тяжелые.
- Кто-то ходит вокруг дома, - тихо сказала Агафья.
- Кто может ходить в такое время. Ночь ведь глухая.
- Не знаю. Я часто слышу, как ходят под окошками, заглянуть за занавески в окошко пытаются. Наверное увидеть хотят, как я колдую по ночам. А может выглядывают, нет ли кого у меня тут, чтоб потом по деревне слух пустить.
Верещагин встал, подошел к окну, чуть отодвинул занавеску. В темноте действительно маячила фигура, не разобрать, мужчина или женщина, но явно кто-то подглядывал.
- Ну вот, - выдохнул он. - Теперь сплетен не оберешься.
- А ты не бойся сплетен, - сказала Агафья из полумрака. - Ты бойся себя не найти. А люди, они всегда будут говорить. Им надо.
Она подошла к нему, встала рядом, тоже глядя в окно.
- Спасибо тебе, Николай. За то, что пришел. За то, что рассказал. И за то, что слушал. Только тебе я раскрыла свою тайну. Зачем, и сама не знаю. Надежным человеком ты мне показался. Устала я все в себе хранить. Тяжело это.
- Спасибо вам, Агафья Семеновна. За травы. За разговор. За, - он не договорил, махнул рукой.
Она улыбнулась впервые за весь вечер и лицо ее осветилось, стало почти молодым, почти счастливым.
- Иди, - сказала. - Пока совсем не рассвело. И если еще заболит, приходи. Днем лучше. Или ночью, мне все равно. Я всегда одна. Мне даже хорошо, когда кто-то есть.
Он оделся, вышел в сени, уже взялся за ручку двери, но остановился, обернулся.
- Агафья...
- Что?
- Я приду. Не только когда заболит. Просто так. Можно?
Она помолчала, потом кивнула:
- Приходи. Я буду ждать.
Он шел обратно через овраг, когда уже начало светать. Туман поднимался над полями, пахло прелой листвой. Фигура у дома исчезла. Кто-то увидел, что хотел увидеть и поспешил скорее домой, в тепло.
Верещагин не думал о сплетнях. Он думал об Агафье, о женщине, которую все зовут ведьмой, а она просто живет с болью, которая страшнее любой войны. О ее глазах, полных слез, и о том, как она положила руку ему на плечо.
Впервые за много лет ему захотелось жить. Не существовать, не выполнять работу, не помнить и не ждать, а именно жить, смотреть в глаза, говорить по ночам, вдыхать травяной запах ее дома.
Вернувшись к Манефе, он тихо вошел в сени, разулся, пробрался на свой топчан. Хозяйка не проснулась или сделала вид, что спит.
А за оврагом, в домике на краю, все еще горел свет. Агафья не ложилась. Сидела у окна и смотрела на уходящую ночь, на тропинку, по которой он ушел, и гладила рукой край скамьи, где только что сидел человек, сказавший ей, что она живая.
Впервые за много лет она поверила.