Случилось так, что на исходе семидесятых годов прошлого века цивилизация, которую олицетворяли советские геологи с вертолётами и железными искателями руды, наткнулась в саянской тайге на нечто совершенно невероятное. В верховьях реки Еринат, в месте, которое позже назовут таёжным тупиком, обнаружилась семья, отрезанная от мира долгими десятилетиями добровольного затворничества. И если сначала встреча эта походила на контакт с пришельцами, то со временем, когда от огромной семьи осталась только одна женщина — Агафья Карповна Лыкова, — разговор стал важной частью её существования. Что же она говорит тем, кто преодолевает сотни километров тайги, чтобы увидеть её живой легендой?
Агафья не ведёт светских бесед. Погода, политика, последние новости из жизни звёзд — всё это для неё пустой звук. Её мир — это изба, огород, река, тайга и Бог. Поэтому и разговоры её всегда крутятся вокруг этих трёх китов, на которых держится её мироздание. Прежде всего, любая беседа начинается с вопросов духовных. Встречая гостя, она не спросит «как дела?», а скорее поинтересуется, какой веры человек и как он соблюдает посты. Для неё это не просто любопытство, а своеобразный пропуск в мир общения. Она может долго и с упоением рассказывать о церковных праздниках, о том, как сама святит воду в ближайшей реке, потому что священника рядом нет, а без святой воды нельзя. Её речь в эти моменты становится особенно певучей, она цитирует древние тексты наизусть, и кажется, что время действительно повернуло вспять, потому что говорит она на языке людей семнадцатого века, перемежая его словами, которые современный человек уже и не слышал никогда.
Удивительно, но Агафья, которая почти всю жизнь провела в изоляции, оказалась невероятно благодарным слушателем и собеседником. Её интересуют вещи, которые нам кажутся обыденными, но для неё они — окно в другой мир. Как там живут люди в городах? Не мрут ли с голоду? Есть ли у них огороды и держат ли они скотину? Она искренне недоумевает, когда слышит, что кто-то покупает картошку в магазине. «Как же так, — удивляется она, — ведь это свой труд, своя земля, разве можно чужой картофель есть?». Для неё еда, выращенная своими руками, — это не просто питание, а часть праведной жизни. Вкус магазинного хлеба или консервов ей чужд и даже подозрителен, она называет такую пищу «нечистой» и часто отказывается от гостинцев, оставляя лишь то, что считает «чистым» — крупы, муку, сухофрукты, каменную соль.
Очень часто разговор заходит о хозяйстве. Это главная тема, которая волнует её каждый день. Состояние огорода, всходы картошки и репы, здоровье коз и кур, которых ей когда-то подарили, запасы сена на зиму, нападки диких зверей — вот что составляет её повседневную реальность. Она может подробно, с мельчайшими деталями, описывать, как в этом году уродилась морковь или как она сушит грибы. Гости для неё — это не только собеседники, но и потенциальные помощники, поэтому часто её рассказы переходят в просьбы. Не в требовании, а в такой мягкой, почти детской просьбе: не привезут ли они ей комбикорма для козочек? Нет ли у них бензина для генератора, чтобы хоть изредка зажечь свет? Не могут ли они передать письмо или отправить весточку родственникам или знакомым староверам?
Бытовые темы у Агафьи всегда тесно переплетаются с вопросами выживания. Она может рассказать, как однажды к её заимке повадился ходить медведь, который стал настоящим стихийным бедствием. Косолапый караулил её буквально у порога, не давая выйти даже покормить скотину. В такие минуты она не просто рассказывает историю, а переживает её заново, и голос её дрожит. Она поведает, как спасалась молитвой, как петардами отгоняла зверя и как радуется, когда приезжие привозят новые запасы этих «отпугивателей». Для неё медведь — не просто зверь, а настоящее испытание, посланное свыше, и его появление она часто воспринимает как проверку веры. Помните, как она рассказывала журналистам, что однажды в лесу, когда уже не осталось ни петард, ни надежды, она упала на колени и начала читать «Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешную», и медведь, по её словам, остановился и убежал. Такие истории она готова повторять снова и снова, каждый раз удивляясь чуду.
Есть темы, которые для Агафьи являются абсолютным табу в разговоре, и об этом она предупреждает гостей сразу, иногда даже с порога. Она не выносит табака. Завидев курящего человека, она может отказаться от общения вовсе, закрыться в избе и не выходить. «Табачник» для неё хуже язычника. То же касается и чая, который она никогда в жизни не пробовала и считает «басурманским зельем», связанным с именем царя Петра, которого в её семье почитали за антихриста. Она не будет пить с вами чай, а предложит ключевой воды или, в лучшем случае, отвар из трав, который сама заваривает в старой посуде.
Особый трепет в её беседах вызывают вещи, связанные с чистотой и гигиеной. Агафья, выросшая без мыла и бани, с большим подозрением относится к попыткам гостей применить современные моющие средства. Сама она моется просто водой, считая, что таёжная грязь — не грязь вовсе. А если до неё дотронется человек «из мира», она может тут же побежать мыть руки, боясь заразы. И это не брезгливость, как может показаться, а суровая необходимость. Она знает, что её организм, десятилетиями не сталкивавшийся с городскими вирусами и бактериями, может просто не справиться с инфекцией. Поэтому она часто расспрашивает гостей о здоровье, о том, не болеют ли они, и держится на расстоянии. Это не холодность, а защита.
В последние годы, когда силы уже не те, разговоры Агафьи всё чаще приобретают исповедальный оттенок. Она может рассказывать о своей молодости, о братьях и сестре, о том страшном годе, когда умерла от голода мать. Она вспоминает, как они ели кору, листья, как берегли каждое зёрнышко ржи. Эти истории полны таких деталей, от которых у современного человека стынет кровь: как варили шкуры, чтобы было хоть что-то в желудке, как копили семена, как радовались первому колоску. Но в её устах это звучит не как трагедия, а как промысел Божий, как путь, который им был предназначен.
И всё же, несмотря на всю суровость её жизни и мировоззрения, в общении с ней есть удивительная теплота и непосредственность. Гости часто отмечают, что она умеет радоваться как ребёнок. Хорошей погоде, яркому солнцу, первой зелени. Она может засмеяться, увидев возню котят, которых у неё всегда полна изба, или подшутить над своей старой собакой. В такие минуты она не строгая отшельница, а простая добрая бабушка, которой, как и любому человеку, не хватает простого человеческого общения. Она любит, когда ей читают вслух, особенно псалмы или письма от староверов из других общин. Сама она пишет редко, но каждая её весточка — это маленькое произведение искусства, написанное особым почерком, с буквами из старославянской азбуки, где даты стоят не по нашему календарю, а от сотворения мира.
Её диалоги с приезжающими — это всегда диалог двух миров, разделённых не километрами, а веками. Она может спросить, что такое «интернет» и «телевизор», и, выслушав объяснение, покачать головой и сказать, что всё это от лукавого, что людям не надобно знать так много, а надобно больше молиться. Но при этом она никогда не осуждает гостей строго, понимая, что у каждого свой путь. «Вы как хотите, а я по-своему буду», — примерно так звучит её жизненное кредо.
Примечательно, что Агафья никогда не говорит о смерти со страхом. Для неё это просто переход. Но она переживает за то, что останется после неё. Её иконы, её старопечатные книги — вот что составляет предмет её беспокойства. Она часто говорит гостям, просит их запомнить, что в избе есть святыни, к которым нельзя относиться небрежно. И если она умрёт, то надобно бы позаботиться, чтобы их сохранили, а не растащили звери.
В её рассказах часто проскальзывают нотки горечи от встреч с некоторыми людьми, которые приезжали к ней не с добром. Она крайне редко и неохотно говорит о неудачном замужестве, о том, как её обидели. Если разговор касается этой темы, она замолкает или отвечает коротко, давая понять, что вспоминать это тяжело и грешно. «Ты меня, сироту, обидишь — Бог накажет», — говорила она когда-то своему обидчику, и в этих словах вся её натура: беззащитная, но твёрдая в своей вере, уверенная, что справедливость восторжествует если не на земле, то на небе.
Что удивительно: прожив столько лет в абсолютном одиночестве или в обществе только самых близких людей, она сохранила удивительную способность к эмпатии. Она внимательно слушает рассказы гостей об их городских проблемах, о болезнях, о семейных неурядицах. И хотя её советы могут показаться странными — «молись чаще», «прими освящённой водицы», «не ешь скоромного в пост», — в них нет формализма. Она действительно верит, что эти простые рецепты помогут, потому что они помогали ей всю жизнь.
Любой, кто побывал у Агафьи, отмечает одну деталь: прощаясь, она обязательно читает молитву на дорогу. Не просто машет рукой, а именно читает вслух, стоя на пороге своей ветхой избы, благословляя уходящих в этот огромный, непонятный и чужой для неё мир. И в этот момент между ней и гостем происходит самое главное, то, ради чего, наверное, и затевался весь этот долгий и трудный путь в тайгу, — не просто обмен информацией, а общение душ.
Вслушиваясь в её речь, понимаешь, что это не просто разговоры старой женщины. Это голос из прошлого, из того самого семнадцатого века, который канул в Лету, но чудом сохранился в одной-единственной избе на Еринате. И пока она говорит, пока её слушают, это прошлое остаётся с нами. Она рассказывает о том, как важно беречь душу, как тяжёл физический труд и как он облагораживает, как страшен голод и как сладок кусок хлеба, выращенный своими руками. Она спрашивает о том, что там, за горизонтом, но не для того, чтобы уйти, а для того, чтобы понять, стоит ли туда стремиться. И каждый раз, выслушав ответ, она остаётся при своём, подтверждая правоту отца: «Уйдёшь в мир — погибнешь».
Так и течёт её беседа — то как журчание горного ручья о повседневных заботах, то как торжественный гимн о вере, то как плач об ушедших, то как тихая радость о дне сегодняшнем. И каждый, кто удостаивается чести сидеть на лавке в её тёмной избе, слушать этот неспешный, певучий рассказ, увозит с собой не просто воспоминания о достопримечательности, а частичку её мира — такого далёкого и такого близкого одновременно.
В этих разговорах нет политики, нет осуждения ближних в привычном для нас понимании, нет зависти к чужой жизни. Есть только три составляющих: человек, земля, на которой он стоит, и небо, в которое он смотрит. Агафья Лыкова, сама того не ведая, стала не просто символом выживания, но и хранительницей удивительного дара — способности говорить о главном, не отвлекаясь на пустое. И пока у её избы приземляются вертолёты и стучатся люди, этот дар будет жить, передаваясь из уст в уста, превращая каждую встречу в маленькое чудо посреди бескрайней саянской тайги.