Примерно в начале восьмидесятых годов прошлого века в самой популярной молодёжной газете страны начали печатать вещи, от которых у читателей буквально перехватывало дыхание. Представьте себе: за окном шла обычная советская жизнь с очередями за дефицитом, комсомольскими стройками и разговорами о мире во всём мире, и вдруг — огромные полосы текста, посвящённые людям, которые живут в полном отрыве от этой реальности. Василий Песков, журналист и неутомимый путешественник, сделал то, что сейчас назвали бы сенсацией века: он открыл для огромной страны маленький мирок семьи Лыковых.
В своих очерках, которые потом сложились в книгу «Таёжный тупик», Песков выступал не просто репортёром, спешащим зафиксировать факт. Он стал летописцем целой человеческой жизни, и главной героиней этой летописи — после ухода старшего поколения — оказалась Агафья. Читая его строки, написанные простым и ясным языком, невольно ловишь себя на мысли: а как бы я выглядел в этом мире, откуда ушли все блага цивилизации? Выжил бы я?
Песков начал свои записки с момента, когда он впервые ступил на эту землю. Описания тайги у него всегда точны и любовны — он ведь был ещё и фотохудожником от Бога. Но главное, что он сумел передать, — это удивление. Удивление тем, как эти люди сохранили не просто способность выживать, а человеческое достоинство, твёрдость духа и какую-то удивительную цельность натуры. Особенно это касается Агафьи.
Когда читаешь песковские очерки, поражаешься бытовым деталям. Он очень подробно описывает их жилище. Избушка, которая скорее напоминала звериную берлогу, чем дом в нашем понимании. Низкие потолки, закопчённые стены, маленькие оконца, затянутые чем-то прозрачным вместо стекла. Стекло — оно ведь из «мира», а значит, несёт в себе какую-то греховную печать прогресса. Но при этом во всём чувствовался удивительный порядок. Всё разложено по своим местам, каждая вещь знает своё место. И этот контраст между внешней дикостью места и внутренней организованностью жизни поражал Пескова каждый раз.
Особенно запомнились мне из его рассказов описания того, как Агафья относилась к вещам, которые приносили гости. Однажды Песков привёз ей обыкновенный электрический фонарик. Для нас это мелочь, которую можно купить в любом ларьке. Для неё — чудо техники, требующее осмысления. Василий Михайлович описывает, как старик Карп Осипович, отец Агафьи, сначала отнёсся к фонарику с подозрением, назвал его «машинкой», боясь, что это какая-то хитрая фотокамера, которая будет «воровать» душу. Но потом, когда понял, что это просто свет, который загорается от нажатия кнопки, долго не мог успокоиться — ворочался ночью, вставал, нажимал на кнопку, светил в валенок, в печку, удивляясь тому, как Бог вразумил человека измыслить такое. Агафья же, более сдержанная, наблюдала за этим со стороны.
Зато другая «мирская» вещь вызвала у неё настоящий ужас. Кто-то из сердобольных читателей, прочитав первые очерки, прислал деньги. Обычные советские бумажные рубли — «для Лыковых». Песков пишет, что когда он попытался вручить эти деньги Агафье, та отпрянула от них, как от огня. «Цё такое — бумажка?» — спросила она с испугом. Для неё это был просто раскрашенный листок, за которым не стояло ничего реального. В её мире ценность имели картошка, мука, соль, дрова. А тут бумажка, которую нельзя съесть, нельзя истопить в печи и из которой не сошьёшь рубаху. С большим трудом Пескову и его спутникам удалось объяснить ей функцию денег, но брать их она наотрез отказалась — грех. Вот это столкновение двух реальностей Песков описывает с огромным тактом, без насмешки, с лёгкой грустной улыбкой.
А как он описывал их огород! Это был, по сути, центр вселенной Агафьи. Клочок земли, отвоёванный у тайги, который кормил их долгие годы. Песков с восхищением рассказывал о картошке, которую Лыковы сажали без всяких агрономических новшеств, но которая, благодаря какому-то своему внутреннему чутью, вырастала у них ладная и крепкая. Он подробно перечислял, что именно они выращивали: репа, горох, конопля (из которой потом ткали одежду), лук. Для Агафьи, как подмечает Песков, огород был не просто источником пропитания — это была её гордость, её работа, её вклад в общее выживание. Когда она показывала ему свои грядки, в её обычно суровом голосе появлялись тёплые нотки.
Очень интересны в очерках Пескова сцены общения Агафьи с животными. По его словам, именно через отношение к «твари божьей» можно было понять характер этой женщины. Когда у них появились первые козы (а Песков, кстати, сам советовал завести их, видя, как тяжело им без молока), Агафья относилась к ним как к малым детям. Она разговаривала с ними, журила их за проказы, переживала, если кто-то хворал. В одном из очерков он описывает, как козёл, неопрятный хулиган с виду, норовил забодать всех гостей, а Агафья цыкала на него, но беззлобно, скорее для порядка. Кошек же в избе развелось видимо-невидимо — они спасали запасы от мышей и бурундуков. И в этой возне с живностью, по Пескову, Агафья раскрывалась не как суровая отшельница, зацикленная на молитвах, а как простая хозяйка, у которой полно забот: тех надо накормить, этих подоить, тех вылечить.
Песков часто возвращался к теме здоровья Агафьи. Организм этих людей, десятилетиями живших в стерильной (в смысле отсутствия вирусов) среде, был совершенно беззащитен перед обычными человеческими инфекциями. Он с горечью писал о том, как цивилизация, которую они так старательно избегали, ворвалась к ним именно в виде болезней. Помощь, которую оказывали геологи, журналисты, врачи, имела и обратную сторону. Песков очень точно уловил эту трагедию: желая помочь, мы можем убить. И когда у Агафьи что-то болело — а болело у неё часто, особенно руки, — она терпела. Терпела с каким-то достоинством, которое ставило в тупик видавших виды докторов. Она могла пожаловаться, но принять таблетку — это было целой проблемой. Надо было объяснить, что это не «бесовское зелье», а лекарство. И Пескову, и другим его спутникам приходилось быть не только поставщиками продуктов, но и дипломатами, чтобы уговорить её пройти хотя бы простейший осмотр.
Один из самых сильных моментов в его очерках — это описание того, как Агафья воспринимала «большой мир» за пределами её тайги. Будучи однажды уговорена съездить к родственникам (эпизод, который Песков подробно не описывал, но отсылки к нему есть), она попала в цивилизацию. И её реакция на обычные вещи была гениальной в своей простоте. Она удивлялась размерам магазина («экая хоромина»). С интересом разглядывала себя в большое зеркало, которое, вероятно, видела впервые в жизни. А из всего товарного многообразия её заинтересовал только оцинкованный таз. Зачем? Чтобы «крестить иконы», то есть мыть и очищать святые образа. Вот она, логика человека из другого измерения: среди тысяч бесполезных и непонятных вещей она выбрала ту, что была нужна для поддержания духовного порядка. Когда она садилась в машину, то пыталась забраться в неё с ногами, как на лавку в избе. Эти наблюдения Песков передаёт очень бережно, они вызывают не смех, а уважение — настолько человек целен и последователен в своём мировосприятии.
Особое место в очерках занимает тема веры. Для Агафьи это был стержень, на котором держалось всё. Песков не был религиозным проповедником, но он сумел показать, как вера помогает человеку не сойти с ума в полном одиночестве (когда умерли отец и братья с сестрой). Он описывает её вечерние молитвы при свече. В маленькой избушке, где с трудом помещаются несколько человек, теплится огонёк свечи, и Агафья шепчет слова, дошедшие до неё из глубины веков. В эти минуты, по словам Пескова, она преображалась: уходила суета хозяйственных забот, оставалось только сосредоточенное общение с вечностью. Он приводит её слова о том, что помощь должна быть «христианской и безропотной», поясняя сложность её характера: она готова принять помощь, но только на своих условиях, не поступаясь верой. И это касалось всего, вплоть до еды. Почему она долго отказывалась от некоторых продуктов? Потому что они «неправильные», не по уставу. И переубедить её было невозможно.
Интересно, как Песков показывает отношение самой Агафьи к своей известности. Статьи в «Комсомолке» читала вся страна, ей писали письма, хотели помочь, навестить. Сам факт, что о ней знают миллионы, для неё, вероятно, был чем-то из области фантастики. Она не могла этого осмыслить в полной мере. Но когда к ней прилетали люди на вертолётах (а вертолёт она сначала тоже приняла за какое-то диковинное чудище или волю Божью), она принимала это как данность. Принимала гостинцы, но с оглядкой: это не повредит ли душе? Песков однажды заметил, что она, как губка, впитывала новости о том, что творится в мире, но пропускала их через свой внутренний фильтр. Ей рассказывали о войнах, о политиках, о технике. Она слушала, кивала, но оценивала всё это с точки зрения простых вещей: мирно ли, нет ли гонений на веру, добрые ли люди.
Читая песковские строки, написанные уже после смерти Карпа Осиповича, когда Агафья осталась одна, чувствуется щемящая нота. Он задаётся риторическими вопросами: как она там? Не страшно ли ей? Не тянет ли к людям? Он описывает её хозяйство, которое постепенно приходило в упадок из-за того, что сил у пожилой женщины уже не те. Раньше огород обрабатывали все вместе, а теперь одной Агафье даже вскопать грядки — подвиг. Раньше отец руководил, подсказывал, а теперь надо всё решать самой. И в этих описаниях Песков предстаёт не просто журналистом, а другом, который переживает за судьбу своей героини. Он пишет о том, как таштагольские знакомые и родственники помогают ей с дровами, с сеном для коз, с починкой сарая. Но помощь эта — палка о двух концах. Она подрывает тот самый уклад автономной жизни, который Лыковы выстраивали десятилетиями.
Песков подмечает и удивительные черты характера Агафьи — упрямство, граничащее с фанатизмом, и одновременно детскую доверчивость. Например, он описывает случай, как она пыталась ставить ловушки на медведя или зверя, но «ништо не попалось». Она искренне удивлялась, почему умная ловушка не сработала, ища причину не в своих охотничьих навыках, а в Божьем промысле. Или эпизод, когда она угощала гостей тем, что вырастила сама. Для неё это был высший знак уважения — поделиться тем, что добыто потом и кровью.
Он часто сравнивал её с деревом, которое выросло на скудной почве, но пустило такие глубокие корни, что никакой ураган его не выкорчует. Переезд к родственникам, о котором её столько раз просили, был для неё равносилен гибели. «Тут хочу умереть», — эта фраза, которую Песков приводит не раз, стала лейтмотивом её жизни. И он, как человек, понимающий цену свободы и независимости, принимал этот выбор, хотя как друг и наставник, возможно, и желал для неё более спокойной старости под крылом у людей.
В более поздних своих заметках, уже в двухтысячные годы, когда сам Песков по состоянию здоровья не мог летать в тайгу, он с чужих слов описывал, как меняется быт Агафьи. Река смыла часть берега, пришлось переносить постройки. Появились новые козы, куры. И несмотря на возраст, на болезни, она всё так же встречала гостей, всё так же доила коз при свече, а потом зажигала восковую свечу для молитвы. В этих строчках чувствуется ностальгия человека, который не может прикоснуться к дорогому его сердцу уголку.
Чем ценны эти очерки сегодня? Они не просто фиксируют факты биографии необычной женщины. Они — зеркало, в котором отражаемся мы сами. Песков сумел написать историю не про дикарей и не про юродивых, а про людей, сделавших осознанный выбор в пользу простоты и тишины. И глядя на Агафью через его глаза, мы задаём себе те самые вопросы, которые так любит задавать хорошая литература: а что есть счастье? Нужно ли нам всё то, что нас окружает? Не потеряли ли мы что-то важное, пока бежали за прогрессом?
Рассказы Василия Пескова об Агафье Лыковой — это не просто журналистика. Это спокойный, мудрый разговор о жизни, о смерти, о вере и о силе человеческого духа. Это история о том, как далеко в горах, в избушке, освещённой неровным светом свечи, бьётся сердце, которое отказывается жить по чужим правилам. И пока это сердце бьётся, пока есть такие люди, как Агафья, мы не перестанем удивляться и искать ответы на главные вопросы бытия. Песков оставил нам бесценный дар — возможность прикоснуться к этому миру, не выходя из дома, просто открыв книгу «Таёжный тупик» и вчитавшись в строки, рождённые под шум сибирской тайги и треск свечи в холодной избе.