Глава 3 Ночной гость
Дни тянулись один за другим, серые, осенние, промозглые. Николаю приходилось бегать по фермам несмотря на непогоду. Иногда и в соседний колхоз его звали подсобить. Не было там своего ветеринара, а скотина она ведь не спрашивает. Егор Палыч в таких случаях повозку ему выделял, чтоб не мерял он версты по местным дорогам.
Сколько раз приходил Верещагин домой, промокший до нитки под октябрьской холодной изморосью. Вроде и дождя-то нет, а сеется мокреть с неба, словно сетью все кругом затянула. Домой придет, хоть выжимай нательную рубаху.
- Николай Иваныч, ты бы хоть поберег себя, - охала Манефа. Она помогала стянуть прилипшую к телу одежду, потихоньку ругалась на людей, которые как не видят, что непогодь опять на воле. Знай зовут человека. Увидели, что безотказный, так и сели на шею.
Она раскладывала мокрую фуфайку на раскаленные кирпичи на печке, вешала там же на вешало мокрую одежду. Потом, даже не спрашивая, натирала ветеринару спину своей мазью, пахнущей воском и скипидаром.
- Ничего, хуже не будет. Все, глядишь, согреет. - бормотала она, растирая снадобьем своим спину Николая до красна. Вроде после этого все обходилось, Николай перестал стесняться своей спины в шрамах от ранений. Он только кряхтел, когда Манефа стараясь сделать как лучше, со всей дури растирала его шрамы.
С такой заботливой хозяйкой он даже забыл, что собирался сходить к местной ведьме. Верил, что лечение травами может быть даже очень полезным. Иногда он вспоминал о своем намерении, но снова забывал, пока все было терпимо.
Но однажды старая рана, проклятый осколок под лопаткой, который немцы оставили ему на память под Кенигсбергом, разыгралась не на шутку. Третий день болело так, что хоть на стенку кидайся. Манефины мази не помогали, таблетки, которые он привез с собой, кончились давным-давно, фельдшерица местная еще летом вышла замуж и укатила в город к своему мужу. Новую до сих пор так и не прислали, хотя в районе все время обещали.
Эта ночь была особенно тяжелой. Николай перевернулся на своем топчане, заскрипел зубами и вспомнил Пашкины слова, что Агафья травы собирает. К ней бабы ходят, если с мужьями беда, да и от других напастей помогает. Никому не отказывает.
Затеплилась маленькая, но все же какая-то надежда. А вдруг да поможет. Глупость, конечно. Ветеринар, человек с образованием, а попрется к знахарке, как последний темный мужик. Но боль, она не спрашивала про образование. Она просто была, и от нее надо избавиться.
Верещагин поднялся, натянул свою замызганную фуфайку, сунул ноги в кирзачи. В сенях постоял, прислушиваясь. Манефа спала, из ее половины доносилось ровное дыхание. Выскользнул за дверь, и октябрьская ночь приняла его в свои холодные объятия.
Деревня спала. Только редкие собаки перебрехивались через огороды, да где-то далеко, за оврагом, мерцал огонек. Тот самый, что он видел из окна.
На этот огонек Верещагин и пошел напрямик, через пустыри, огибая колодцы и спящие огороды. Сапоги скользили по глине. Он злился на себя, на свою дурацкую затею, на боль, которая гнала его в ночь, но шел и шел, потому что обратного пути уже не было.
Огонек приближался. Домик оказался небольшим, вросшим в землю, зато с крыльцом и резными наличниками, за которыми явно ухаживали, были покрашены неброско в голубой цвет. В палисаднике, несмотря на осень, еще держались какие-то поздние цветы, и Верещагин, сам не зная почему, отметил это как добрый знак.
Он постучал осторожно, чтоб не спугнуть женщину ночным стуком.. Тишина. Постучал еще раз, громче. За дверью послышались шаги, легкие, уверенные. Щеколда звякнула, и на пороге появилась она.
Агафья была в одной нательной рубашке, поверх которой накинула старый полушубок. Волосы темные, тяжелые падали на плечи, и в свете керосиновой лампы, которую она держала в руке, лицо ее казалось молодым, почти девичьим, несмотря на глубокие тени под глазами и раннюю седину на висках.
- Чего надо? спросила без приветствия, но и без испуга. Вроде как и делу быть, когда среди ночи к ней приходят мужики. Смотрела прямо, в упор, будто ждала кого-то.
- Простите, что поздно, - Верещагин запнулся, чувствуя себя мальчишкой, пойманным на краже яблок. - Мне сказали, вы травы знаете. У меня рана старая разболелась. На спине. Помочь нечем. Может, посоветуете что? Терпенья нет никакого.
Агафья молчала долго, разглядывая его. Потом перевела взгляд на его руки, мозолистые, обветренные. Внимательно, словно изучая, оглядела фуфайку, сапоги, снова поглядела на лицо, измученное болью.
- Рана то с войны?
- С войны.
- Проходи.
Она посторонилась, пропуская его в сени. В доме пахло сушеными травами, хлебом и еще чем-то неуловимо знакомым, отчего у Верещагина вдруг защемило сердце. Так пахло в доме в Ленинграде, когда они с женой только поженились и снимали комнатенку у старушки на окраине города в старинном большом особняке, сохранившимся после революции.
В горнице было тепло. Русская печь еще дышала жаром, на столе горела керосиновая лампа под зеленым абажуром, у окна стояла скамья, застеленная домотканым половиком. В углу киот с иконами, перед ним теплилась лампадка.
- Садись, - Агафья указала на скамью. - Раздевайся.
Он стянул ватник, остался в гимнастерке, которую носил еще с войны, выцветшей, с аккуратно заштопанной дырой на рукаве. Агафья мельком глянула на дыру, ничего не сказала, подошла ближе.
- Показывай, где болит.
Он повернулся спиной, приподнял гимнастерку. Агафья провела рукой по лопаткам, по шрамам. Пальцы у нее были холодные, прикосновение легкое, уверенное.
- Когда ранили-то?
- В сорок пятом. Осколок. Вытащили, но задел что-то. Иногда ноет, а иногда, как сейчас. Спасу нет.
- Раздевайся, гимнастерку то скидывай. Ложись на скамью, лицом вниз.
Он подчинился. Скамья была жесткой, но Верещагину не привыкать. Он лежал, уткнувшись лицом в сложенные руки, и слушал, как Агафья ходит по горнице, звякает посудой, шуршит травой. Потом почувствовал тепло, она приложила к спине что-то горячее, влажное, пахнущее мятой и полынью.
- Лежи, - сказала коротко. - Прогреется, легче станет. Студить не надо. А ты видать не бережешься вовсе.
Она села на табуретку у печи, прислонилась к теплым кирпичам спиной и замолчала. Верещагин тоже молчал. Так прошло, может, полчаса, может, час. Он потерял счет времени. Боль потихоньку уходила. Захотелось спать и Николай боролся со сном.
- Как звать-то? — спросила вдруг Агафья, нарушив тишину.
- Николай.
- А по батюшке?
- Иванович. А вас?
- Агафья. Семеновна. Просто Агафья. Деревенские меня бабкой кличут, - с обидой в голосе представилась женщина.
Она помолчала, потом добавила:
- Ты, Николай Иванович, не думай, что я ведьма. Я не ведьма. Я просто травы знаю. Мать научила, а ее научила ее мать. У нас это по родовой передается. А люди, им лишь бы ярлык прилепить. Так легче.
- Я не думаю, - ответил Верещагин слегка повернув голову. - Мне Пашка про вас рассказывал. Как вы его спасли.
Агафья усмехнулась невесело.
- Пашка хороший парень. Мать у него беда, а он сам ничего. Помню, как вытащила его. Лед тонкий, вода ледяная. Орал так, что на том берегу слышно было. Я и сама чуть не утонула, сапоги намокли. Неглубоко, ноги на дне стоят, а выбраться не могу. Лед ломается в руках, холодный, острый, как бритва. Захолодала вся, руки, ноги не валандают. Но вытащила. А Клавдия потом ходила и шепталась, что я Пашку в кабалу взяла, что теперь он мой навеки. Вот ведь как. - Она запнулась, не договорила.
Верещагин повернул голову, пытаясь разглядеть ее лицо. В полумраке оно казалось высеченным из камня — четкие скулы, прямой нос, плотно сжатые губы. Только глаза жили большие, умные, смотрели куда-то в себя, в свою боль.