Лифт в их доме не работал три года.
Жильцы привыкли, управляющая компания разводила руками, а объявления с требованиями починить уже никто не клеил — все равно бесполезно. Молодежь таскала по лестнице велосипеды и коляски, старики отсиживались по квартирам, а те, кто мог, переехали.
Наталья и Сергей поднимались на четвертый этаж медленно. Они возвращались домой после того, как проводили сына в другой город, на учёбу. Прощание вышло скомканным, слёзным. Саша расстроился.
— Мам, ты меня провожаешь так, будто я уезжаю навсегда! — сказал он на перроне, закатывая глаза точь-в-точь как отец.— Но я ведь не навсегда!
«Не навсегда» прозвучало так, будто он уехал в пионерлагерь на смену. Но они все знали: навсегда.
На площадке второго этажа Сергей остановился, перевел дух и сказал:
— Хоть бы лифт починили.
— Ага, — ответила Наталья. — Теперь-то кому стараться? Саша уехал.
Он посмотрел на нее с недоумением.
— При чем тут Саша?
— Ни при чем. Идём.
Ключ провернулся в замке с тем же звуком, что и двадцать пять лет назад, когда они въехали сюда молодыми, счастливыми и в ожидании пополнения. Наталья тогда держалась за живот и говорила: «Сереж, тут такие окна большие, солнце будет весь день». Солнца она потом не видела — вечно занавески были задернуты, чтобы Саша не проснулся от яркого света.
Дверь открылась. В прихожей пахло Сашиным дезодорантом и вчерашними блинами.
Наталья скинула туфли, прошла на кухню, села. Сергей заглянул в сыновью комнату и замер.
— Интересно, он ничего не забыл? — спросил он в пространство. — Но даже если и забыл, то скоро вернётся...
—Куда вернётся? Он же не в командировку уехал. Он вообще уехал!
— Наташ...
— Что — Наташ? Ты сам этого хотел. «Пусть в Москву поступает, там перспективы». Я говорила — в нашем университете тоже неплохо, а ты: нет, только столица. Вот твои перспективы и уехали.
Сергей прошел на кухню, сел напротив. Положил руки на стол, и Наталья вдруг заметила, какие они стали старые. Вена вздулась, кожа в пигментных пятнах. А ведь когда они познакомились, он играл на гитаре и мозоли были только на подушечках пальцев.
— Ты есть будешь? — спросил он.
— Нет.
— Я сварю пельмени.
— Вари.
Он встал, достал из морозилки пачку, налил воду в кастрюлю, включил газ. Все это — не глядя на жену, спиной к ней. Двадцать пять лет брака — это двадцать пять лет разговоров спиной.
— Слушай, — сказала Наталья вдруг, — а ведь мы с тобой даже не знаем, что будем делать завтра.
— В смысле? — Он обернулся. — Завтра суббота. Я на рыбалку хотел.
— А я?
— А ты что хотела?
Она усмехнулась. Усмешка вышла невеселой.
— Я не знаю, Сережа. Я все эти годы знала только одно: Сашу покормить, Сашу в школу собрать, Саше помочь с уроками, Саше носки купить, Саше репетитора найти, Саше институт выбрать. А теперь мне Сашу кормить не надо.
— Ну... найди себе занятие.
— Какое?
— Ну... вяжи.
— Я не вяжу.
— Тогда вышивай.
— Сережа! — она повысила голос, — ты сейчас серьезно? Ты предлагаешь мне вышивать крестиком, потому что наш сын уехал и у меня больше нет ни одной причины вставать по утрам?
Он промолчал. Вода в кастрюле закипела, он бросил пельмени, они глухо шлепнулись на дно.
— Ты знаешь, — сказала Наталья тише, — Я вчера, пока Саша собирался, зашла в его комнату. Просто так. Села на кровать. И думаю: а сколько раз я сюда заходила просто так? Не убраться, не проверить уроки, не поругать за тройку — а просто посидеть с ним?
— И сколько?
— Ни разу.
Сергей помешал пельмени ложкой.
— Я тоже ни разу.
— Ты вообще редко с ним разговаривал. Ты работал.
— Да, я деньги зарабатывал. На его репетиторов, между прочим. На его Москву.
— А я? Я не зарабатывала? Я между прочим двадцать пять лет пахала на этой кухне, пока ты на работе сидел и деньги зарабатывал. А я бесплатно работала. Без выходных. Без слов благодарности.
— Я не жаловался на твою стряпню.
— О, какая щедрость! — Она всплеснула руками. — Не жаловался он! Герой. Медаль тебе на грудь!
Он резко развернулся от плиты.
— Чего ты хочешь? Прямо сейчас? Чего?
Она встала, подошла к нему вплотную. Маленькая, злая, с трясущимися губами.
— Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни спросил меня не «что на ужин», а «как ты, Наташа?». Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня и увидел не приложение к плите, а человека. Я хочу, — голос ее дрогнул, — чтобы ты вспомнил, как звал меня Натуличкой и таскал на руках. А не вот это вот всё.
Она обвела рукой кухню. Старые обои, которые они собрались клеить еще пять лет назад. Потрескавшийся пластик на подоконнике. Кружку с надписью «Лучшему папе на свете», из которой Сергей никогда не пил, потому что она была на поллитра.
Пельмени перекипели. Вода убежала на плиту, зашипела и запахло пригорелым тестом. Сергей дотянулся, выключил газ, но к плите не пошел. Стоял посреди кухни, большой, растерянный, в рубашке, которую Наталья гладила ему утром. Утром — когда Саша еще был здесь.
— А помнишь, — вдруг сказал он тихо, — Как мы с тобой познакомились?
— При чем тут это?
— Помнишь? Наташа, ответь.
Она помолчала, потом отвернулась к окну.
— Помню. На дне рождения у Ирки. Ты пришел с гитарой.
— Я тогда спел «Мою любимую». Вышло фальшиво, все смеялись. А Иркин муж, Колька, вообще сказал: «Медведь на ухо наступил».
— А я не смеялась.
— Да. Ты сказала: «Зато искренне». И я влюбился. В ту же секунду. Стоишь такая, в платье в горошек, волосы светлые, и говоришь это серьезно, без иронии. Я тогда подумал: вот оно моё счастье.
Она не оборачивалась. Но плечи ее дрогнули.
— А потом мы поженились, — продолжал он. — Ты забеременела. Я боялся до дрожи. Думал: как я, идиот с гитарой, без образования, без денег, буду семью кормить? И я пошел на завод. За станок. Не потому, что хотел. Потому что надо было.
— Я знаю.
— А потом Саша родился, и я понял: все правильно. Я ради него. И ради тебя. А теперь ты говоришь... Ты говоришь, что я тебя не вижу.
Она обернулась. Глаза у нее были на мокром месте.
— А ты видел? Ты меня хоть раз за эти двадцать пять лет видел? Ты знаешь, что я люблю? Чего боюсь? О чем мечтаю?
Он молчал. И это молчание было страшнее, чем если бы он закричал.
— Я люблю пионы, — сказала она тихо. — Ты хоть раз мне их дарил? Я боюсь, что умру и никто не вспомнит, какая я была. Я мечтаю увидеть море не в Анапе, а настоящее, большое, чтобы дух захватывало. Ты знал?
— Нет.
— А почему?
— Потому что... — Он запнулся. — Потому что я думал, у нас всё нормально.
— Нормально — это когда люди разговаривают. А мы молчали двадцать пять лет. Мы просто жили в одной квартире. Как соседи. У которых общий ребенок.
Она села за стол, уронила голову на руки.
Сергей стоял и смотрел на нее. Впервые за много лет он смотрел на жену не как на привычную часть интерьера, а как на чужого человека, который вдруг оказался на его кухне. И глядя на этого чужого человека у него сжималось сердце.
— Я тоже не знаю, кто я, — сказал он хрипло. — Я думал, я — отец. Я — муж. Кормилец. А теперь Сашка уехал, а ты говоришь, что я тебе не муж. И кто я? Мужик без семьи?
Тишина. Только шипела убежавшая вода на плите.
— Давай съездим куда-нибудь, — вдруг предложил он.
Она подняла голову.
— Куда?
— Ну... не знаю. К морю. К настоящему. Ты же хотела.
— Когда?
— Хоть завтра. Плевать на рыбалку. Возьмем билеты и поедем.
— А деньги?
— Займем. Продадим что-нибудь. Не важно.
Она смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на разварившиеся пельмени, на убежавшую воду, на грязную плиту.
— Сначала убери, — сказала она. — И пельмени новые свари. Эти есть невозможно.
— А ты?
— А я пока позвоню Саше. Спрошу, как он там.
— Да что ему будет-то, в дороге?
— Ну да. Он же наш сын. У него всё будет хорошо.
Он улыбнулся. Робко, неуверенно, но улыбнулся.
— Я люблю тебя, Наташ. Я, кажется, забыл об этом говорить. Но я сильно тебя люблю. И всегда любил.
Она встала, подошла к нему, положила голову ему на грудь. Так, как не делала уже лет двадцать. От него пахло потом и дешевым одеколоном, и почему-то это было родным.
— Я знаю, — сказала она в рубашку. — Я тоже забыла. Но, теперь кажется, вспоминаю.
За окном сигналили. Соседка возмущалась на собачников. Кричали дети на детской площадке. В кастрюле остывала разварившаяся гадость. А они стояли посреди кухни и учились заново быть вместе.
Конец.
А Вы испытывали пустоту, когда взрослые дети покидали отчий дом?