Они поженились через три месяца знакомства. Женя Кренке стала Евгенией Самойловой. В 1966 на свет появилась Лидочка, Анина мама. Женя служила мужу, как служат жрецы своим богам, восторженно, самоотверженно, навеки!
Георгий принимал заботу жены, как должное. Нет, не потому, что он был плохим и неблагодарным – просто не видел другого отношения к себе. Баба Маша его любила искренне и считала исключительным, особенным. Правильно и считала: Самсонов действительно был необыкновенным и талантливым. А когда талант Георгия стал приносить гонорары, небольшие, дачу в Комарово на них не купишь, и новые «Жигули» на них не купишь, но всё-таки – судьба Женечки определила свой путь до конца жизни.
От Ленинградского ЛиТо прилетали достаточно ощутимые блага: путевки в Юрмалу, продуктовые наборы, доступ к дефициту. И самое главное – жилье! О! Это счастье какое-то – после семи метров холостяцкой комнатушки, да сразу в новенькую «квартирку», минуя коммуналку родителей Кренке – об этом супруги даже мечтать не смели!
На лето повадились ездить на курорт через деревню бабы Маши – упрямица ни в какую не желала переезжать к своему Гошеньке в Ленинград. Ей тут, в деревне, все было милым и родным – только-только вздохнули свободнее колхозники, да и колхозы превращались в объединённые совместные хозяйства, где о работягах начали думать, как о людях, а не о крепостной силе. Вручили паспорта, стали платить деньгами, а не товарами за «палки». Чего не жить? И дом у Маши справный. И огород. И пенсия. И козочки.
- Лидусю надо поить молочком. И ягодки! Вон, по радио говорили, что витамины! – Машу не переспоришь.
Она не верила в силу городского молока, упорно считая, «городскими» коров, молоко которых разливали в треугольные пакеты и бутылки под серебристыми крышечками. Уж как Георгий ни смеялся, объясняя Марии, что молоко разливают на заводах, а на заводы оно попадает именно из таких совхозов, вроде Машиного – нет. Тщетно. Маша твердо держалась своей версии. И даже если кое-как кроткая Женечка добивалась от Марии понимания, все равно упрямая Маша твердила:
- Разбавляют нещадно это молоко! Нещадно, чего я, не знаю? А эти сливки ваши – смех один. У Петровны в четвертой бригаде корова Рынька есть. Так у нее молоко жирнее, чем ваши сливки хваленые! И чего вы Лидке пельсины пихаете, надо и не надо, вон, крыжовник поспел, сладкий! И прыщей на *опе от него нет!
И десятилетняя Лидка объедала этот крыжовник, как коза Танька, дочиста. И никакого поноса, как бы ни дёргалась Женечка.
Хорошие были времена. Наверное, счастливые. Анна любила фотографии той эпохи – на них все улыбались. Все улыбались и все были молоды. И живы. Мама такая смешная, в панамке с цветочком, с выпирающими коленками. Бабушка Женя улыбается застенчиво, она, как девчонка совсем, не похожа на бабушку Женю Аниной памяти. Бабушка Женя – худенькая, сухонькая птичка. А здесь – юная такая. И фигурка, правда, как песочные часы.
Даже не верится, что у Лиды совсем не складывались отношения с матерью. Лида все время говорила: далекая, замкнутая, нацеленная на служение папе, Георгию Васильевичу. А к дочери – прохладца, рассеянность, другое дело, баб Маша – целый космос любви, нерастраченный океан любви. Свобода! Лето! Счастье.
Бабушку и дедушку по материнской линии Лидия Георгиевна вспоминает неохотно и скучливо.
- Замороженные. Заторможенные. Рассеянные, как и мама. Вечно утыкались в книги, вечно в бумагах каких-то, а дома «с*ач».
- Мама!
- Я серьёзно. Всегда убивало спесивое отношение к деревенским. Откуда, Господи прости, в них такое? Они считали деревенскую бабу Машу чем-то вроде второстепенного человека. Недоумка, хоть и тщательно скрывали это. Но я видела, слышала обрывки фраз, кривые улыбочки, брошенные вскользь.
Лидия досадливо отмахивалась. Действительно, наговорила больше, чем нужно. Анна не знала их. К чему эти разговоры. И Анна права - бабушка Женя была для нее всем. То, чего Евгения не нашла в Лиде - нашла в Анне. Впрочем, на маму Лидия Георгиевна давно не обижалась. Разве виноват человек в том, что не научился любить? Опять не то. Просто Женя считала кощунством - вмешательство в любовь отца и дочери. Ей казалось, что беспардонное втискивание между двумя сердцами будет неправильным и нечестным. Жаль, что понимание этого факта пришло к Лиде так поздно. Что ж, лучше поздно, чем никогда.
Она хотя бы научилась понимать. Ну, а бабушка Маша...
Ее просторная изба, чистые рушники и тканые дорожки, зелень в огороде. Козлята. Веселые, прыгучие, с нежными голосками... Детство - целая жизнь, хоть и маленькая. Жалко, что она кончается.
Лидино детство кончилось вместе со смертью бабы Маши. Казалось, что баба Маша унесла его с собой. Отец тяжко переносил Машину смерть, и Лида цеплялась за него, желая помочь ему. Или себе. Уже непонятно. Мать вела себя отстранённо, ни слезинки не проронила. Лида злилась на Евгению. Теперь, вглядываясь в прошлое взрослыми глазами, Лидия поняла: ничего подобного. Мама, как ангел, неслышно присутствовала рядом. Горевавшие о потере Лида и Георгий не замечали свежих булочек к чаю, теплой ванны с пеной, хрусткости накрахмаленных простыней и жизнерадостного, оранжевого, апельсинового аромата - Евгения где-то раздобыла апельсиновое масло, пропитала им ватные шарики и незаметно подвесила в укромных местах. До последнего дня Евгении этот аромат жил в их квартире.
И потом, когда Лиду закрутила первая, единственная, несчастная любовь, и после, когда она резко оборвалась и началась иная, взрослая жизнь, от бушующих жизненных бурь хотелось спрятаться в родительском доме, благоухающем апельсинами. Почему-то даже не думалось тогда о маме с благодарностью. Хотя именно она подставила Лиде в помощь свои хрупкие плечи. Да, именно она.
Аньку Лида родила рано. Вылупилась из родительского гнезда, школу окончила и влюбилась. Как и Женя. Но любовь Жени закончилась свадьбой. А любовь Лиды закончилась дочкой. Кто он, этот избранный? Да никто, в сущности. Молодой парень, разбитной повеса, не уголовник, но около того. Он казался Лиде нереально красивым и лихим, шагнувшим с экрана загадочного фильма Захарова. Карие глаза, прямая челка, упругий молодой голос...
Конечно, мама и папа (особенно папа) ничего не тогда знали. Если бы знали, то Лида благополучно прожила бы свою жизнь без этаких выкрутасов. Правда, у нее не было бы Аньки, вредной, строптивой, ершистой Аньки... А значит - все правильно. А значит - верной дорогой идем, товарищи!
Тот парень преградил ей дорогу, когда возвращалась она из магазина. Бегала за чем-то, хлебом, что ли. Он преградил ей дорогу, высокий такой, модный, живой, как ртуть. За спиной - гитара. Он обхватил Лиду, поймал в кольцо рук и поцеловал. У Лиды подкосились ноги.
- Какая ты! Снегурка!
И Лида на ватных ногах добрела до квартиры. Села на стул и сидела часа два. Потом попила воды. Посмотрела в окно, подошла к трюмо и пристально вгляделась в свое отражение, где не увидела ничего «снегуристого».
В комнате, заставленной книгами, Лида упала на свою тахту. Мысли такие суматошные, а на губах остался вкус поцелуя незнакомого парня. Поцелуй пах табаком. И странно, почему-то противно не было. Волнующе - да. Но не противно. Сердечко билось, колотилось, и такое странное, даже пугающее чувство - вот оно как бывает. Вот это все - любовь?
Вечером пришла мама. Заглянула в комнату дочери. Ничего не сказав, ушла к себе. На кухню. Готовить мужу ужин - он не любил казённую еду, считал её неполноценной. Без души.
После индийской командировки Георгий немножечко чудил. Ездил туда по приглашению. Вернулся с кучей заграничных подарков в ярких упаковках и неприметным пакетиком с яркой, пахучей смесью. Это было карри. Евгения вкус не поняла. Лида в этот вкус влюбилась. Оба, и муж, и дочь, требовали риса с карри. Евгения покорно готовила ненавистный рис. Пробовала, чихала, но готовила, старательно украшая блюдо, как умела. Потом специально к рису подавала пресные лепешки. Чтобы все было идентично. Чтобы с любовью. Потому что домашняя еда свята. Так говорил Георгий. Значит. Так оно и есть.
Правда, рядом с рисом на столе неизменно присутствовал обыкновенный посконный русский суп. С грибами. Или куриный с лапшой. Или рассольник. Или борщ. И чтобы хлебушек ржаной, ленинградский. И сало из морозилки. И рюмка водки. Евгения никогда не спорила: подавала и суп, и сало, и водку.
Из кухни доносились умопомрачительные запахи. Но в этот раз они Лиду не трогали вовсе. Мама снова тихонько приоткрыла дверь:
- Лида, а ты сегодня не покупала хлеб?
Лида вдруг очнулась и обнаружила, что так и лежит с авоськой, зажатой в руке.
Его звали Даниилом. Такое красивое, редкое имя. Даниил, Гавриил, Рафаил... Откуда он взялся - непонятно, Лида никогда в жизни не видела Даню. И никто из её знакомых в жизни никогда не видели его. Спросить его, тогда, на первом свидании, тайном, запретном, взрослом, Лида постеснялась. Да и не до расспросов было - Даниил встретил её во дворе. И был он верхом на, нет не белом коне, а на красном мотоцикле. В каске. Тоже красной. И в черной, восхитительно пахнувшей кожей куртке.
А потом они катались. И целовались у Невы. А потом она снова ехала и держалась за его талию. И вдыхала запах кожаной куртки.
Они целую неделю встречались, пока Даня не увёз Лиду за город.
Лида ужасно испугалась, а Даня сказал ей, что боится она зря. А Лида не Даню боялась, она боялась, что отец будет волноваться. Тогда Даниил нашел телефонную будку и заставил Лиду позвонить папе и наврать ему что-нибудь.
- Ты что, никогда не врала? Нет? А мне казалось, что ты не такая уж и ромашка, - смеялся Даниил.
И Лиде искренне хотелось показать Дане, что она - действительно, не такая уж и ромашка. И вот она отчаянно врала матери, что сегодня будет ночевать у девочек в общежитии «Техноложки», что ночевать девочкам у девочек разрешают, потому что ничего страшного в этом нет, у них важные конспекты, «ты же знаешь, мама, у меня беда с этими конспектами, я даже не знаю, как экзамены в эту дурацкую техноложку сдам!»
Она врала, мама не верила, а Даня целовал Лидкину шею. Мама кричала: «Лида, немедленно, сейчас же домой, Лида, Лида...»
А трубка уже брошена на рычаг, и вот двое мчатся по загородному шоссе в никуда. И ветер так свеж, и лес так быстро бежит мимо, и берег Финского залива так прекрасен, и все прекрасно, и вино из горлышка бутылки, и конфеты, и горячо в голове, и ватные ноги, и поцелуи, и руки, и...
Они купались. Они пили. Они любили. А потом опять мчались куда-то, а потом остановились где-то, на какой-то станции, в каком-то буфете требовали бутербродов, и тетенька-буфетчица была чуть пьяна, весела и задорна. Она дала им бутерброды с пересохшей до смерти колбасой, а потом загадочно подмигнув, притараканила горячую курицу. Горячую, с хрустящей корочкой, вкусную, румяную, и говорила, что Васген жарит шикарных кур тапака, ему бы в ресторане работать, а он в буфете. И слава Богу, потому что Васген любит её, а так бы никто не любил.
- Он из-за вас работает здесь? - наивно воспрошала Лида.
- Он бухарик потому что, - отвечала пьяненькая буфетчица и предлагала выпить.
И снова дорога. И белая ночь, и соловьи надрывались, будоражили душу, и Лида была пьяной и счастливой, и ей хотелось вот так, всю жизнь, ехать и обнимать Даню, и чувствовать запах его куртки, его кожи, лета, леса, жизни!
Сказки кончаются банально. На утро Лида стояла возле двери родной парадной. Отец встретил её пощечиной - первой в жизни. Зато единственной. Пахло валерианой. Родители ездили в общежитие «техноложки», где им сказали правду: посторонним после 23.00 вход запрещен. И девочкам - тоже.
Общежитие перерыли сверху до низу. Обзвонили морги и больницы. Подняли на ноги милицию. Чуть не сошли с ума. Пощечина была получена за дело. Лида молчала, ее качало. Все казалось ужасным кошмаром - крики, расспросы, трясущиеся руки отца, сумасшедшие глаза матери...
Это были цветочки.
Даню Лида больше никогда не видела в своей жизни, хоть и искала года три.
А потом явилась в этот свет ягодка Анечка. Явилась, акушерки приняли крикливую Нюшку, взвесили и отправили младенца, куда следует. Дитя любви было доношено и здорово. Мать чувствовала себя прекрасно. Правда, плакала перед выпиской. Но разве акушерок интересуют девичьи слезы? Тем более, не девка уже, а молодая мать. Вот так-то!
А никто и не сомневался, что заниматься Анечкой будет бабушка Женя. Дедушка кормит семью. Маме учиться надо, а не с коляской бегать, а вот Евгении делать нечего, вот и пускай тешит душеньку. И Евгения приняла свой «крест» стоически. Оставила работу. А она очень любила свою работу, хотя кого это интересовало - Нюрке нужен человек, хоть ты тресни.
Это была любовь. Огромная. Настоящая. Святая. Лида не обижалась на мать, когда Нюшка (так ее дедушка величал) впервые сказала не «мама», а «баба». Не обижалась, когда дочка категорически ревела в материнских руках, категорически отворачиваясь от нее и протягивая лапки к бабе.
За что обижаться? Мать спасала Лиду. Оберегала от бессонных ночей, пеленок и пустышек. Дочери надо было получать образование, искать мужа, строить карьеру и личную жизнь... А можно и не искать. И не строить. И жить около родителей. И Лида с удовольствием жила около. С дочерью сложились прекрасные дружеские отношения. Доверительные. Чудесные.
Лида крутила романы, но никого и никогда не пускала в квартиру Самсоновых.
- Мужчины, папа? Ой, ну какие мужчины? Нас и тут неплохо кормят, да, Анютка? - Лида заразительно смеялась, смеша дочку, - мама, плесни еще чайку, пожалуйста!
Но бабушка Женя оказалась на первом месте.
Когда Евгения ушла в другие миры, страдали все. И страдали тяжко. Невыносимо. Никто ведь не ожидал, что человек может быть таким незаменимым. Таким нужным. Таким родным. А вот как оказалось... Ангел покинул семью Самсоновых. А потом покинул семью и Георгий Самсонов.
Мать и дочь остались вдвоём. Анна, отравленная свободолюбием мамы, жила на всю катушку и считала, что мужской мир как-нибудь переживёт потерю в лице Анны Самсоновой. Но мама все чаще поглядывала на Аню с укоризной, с тревогой.
- Анютка, неужели тебе не страшно?
- Бояться, что стакана воды не подадут? Уволь, обойдусь.
Храбрилась. Выделывалась. Думала, мать не видит. Думала, мать не понимает. Однажды прорвало - расплакалась на кухне. Не выдержала.
Лидия корпела над листом ватмана. В последнее время она увлеклась историей своего рода, собирала документы, копалась в архивах, даже в деревню ездила - искала сведения о линии Самсоновых.
Работа проделана огромная - перед Лидией раскинулось родовое древо. Она, зажав карандаш в зубах, совсем как девчонка, облокотилась на стол, а на табурете разместила не попу, а колени.
Анна тогда пришла поздно. Пришла в расстроенных чувствах - поссорилась с Костей. Вроде бы и встречи были нечастыми, и отношения - неопределенными. И вообще... Но после ссоры, банальной, глупой, не ссоры даже, словесной перебранки из-за ерунды, так тошно на душе. Так противно: Костя пригласил ее к себе, а её черти подкинули:
- Что, денег на театр нет? Что ты меня приглашаешь к себе? Ты еще пластинки послушать пригласи.
Костя помрачнел. Может, у него и правда, денег не было. Врач по профессии. Хирург. Отнюдь не пластический.
- Я не про деньги. Я про дом! - он мирно так сказал. Спокойно.
А Анька взъелась.
- «Про дом» - у меня есть у самой. По чужим койкам валяться мне уже в юности надоело. Мне и на собственной вполне хорошо.
- Я видел, - ответил Костя, - кофе, ремонт, чулки. Самой не надоело?
- Нет, не надоело.
А ведь надоело. Но эта Костина прямота... Как про таких Костиков говорят: абьюзер? Или идиот?
- Ань, мне женщина нужна. Подруга жизненная. Жена. А не инстаграмная дива. Чтобы не кофе в спальне, а макароны на кухне. И чай с бубликами. И ты - напротив. Вот и все.
Анна тогда ляпнула совсем уж несусветное, что-то вроде личной свободы, кухонного рабства, «а я не такая, а мне нужен сильный мужчина», бла, бла, бла...
- Дура ты, Анька...
Костик развернулся и ушел.
Аня крикнула ему в спину, чтобы шёл, шёл и шёл себе дальше, отчего-то обозвав Костю напоследок «скуфом». Модное словечко. Так обзывают брюхатеньких и лысоватеньких любителей спать около телевизора. А Костик таким не был. Красавцем тоже не был. Но и на скуфа не похож, нормальный, сорокалетний мужик. Умный, усталый мужчина, на плечах которых держится мир...
Правда, дура. Законченная при этом.
***
Анна поставила чайник. Есть совсем не хотелось - да и мама своими бумагами стол заняла.
- Какое-то кривое дерево у тебя, мама. Однобокое.
Лидия хмыкнула.
- И я о том же. Повело наше древо в сторону. Одни Самсоновы. Насмешка природы, называется. Тебе не кажется?
Она насмешливо посмотрела на Анну. Та смутилась.
- Нет.
- И тебе не страшно?
Тут Аню и накрыло.
- Да. Мне страшно. Только ведь и ты одна, мама.
- Одна. Ну и дура.
Лидия отвернулась к окну, и Аня не видела выражения её лица.
- Но у тебя столько поклонников, мама. До сих пор.
- Ну и что? Поклонники, любовники... Какой-то плацкарт, ей-богу.
Анна задумалась.
- А если рассудить, то зачем нам с тобой мужики? Чего хорошего? Прабабушка была несчастлива, бабушка несчастлива. Прапрабабка - несчастлива. Не жизнь, а вечное страдание. Страдание, ради страданий. Да ну нафиг, не надо.
Мать вновь посмотрела дочери прямо в глаза.
- Страдание ради страдания, говоришь? Ничего ты, Анька, не знаешь. А я знаю. И прапрабабка твоя не жалела ни о чем. И прабабка говорила, что другой жизни и не желает. И бабушка Женя призналась, что лучшей участи, чем ее судьба, и представить себе сложно! А мы?
- Что, мы?
- Бабочки-однодневки. Бросай ты, Нюра, носить эту фамилию. Будь Ивановой. Петровой. Козловой. Но не Самсоновой. Хватит. Ветка выросла длиннющей, да, боюсь, голой останется. Кстати, почему ты не приглашаешь в гости своего мужчину? Ну этого, из спортзала, ты рассказывала. Он женат?
Анна покраснела.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю. Видела вас в парке. Случайно. Я не подглядывала. Так получилось. И не подслушивала - просто ты подружке какой-то трепала, что нашла Костика в спортзале. Инструктор?
- Боже упаси. Он хирург. Абонемент коллеги купили, и он на дурака заглянул. А там я. Во всей красе. Анатомической, так сказать. В бассейне плаваю, как недобитая лягушка. Кверху пузом. Видимо, понравилась.
- И?
Лидия в своём репертуаре - карандаш в уголке рта, как сигара. Деловая колбаса!
- Ну и сегодня мы расстались.
Левая бровь Лидии вздёрнулась.
- Надеюсь, расстались по его вине? Хирурги на дороге не валяются. Бросать хирургов очень глупо.
- Не знаю. Ему жена нужна. Чтобы варила макароны.
- А ты не умеешь варить макароны?
Анна вздохнула и заплакала.
Мама погладила дочь по голове.
- Звони своему хирургу. Скажи, что тебя родная мать выперла из квартиры.
Аня удивлённо посмотрела на Лидию.
- Мам, ты чего? Он меня пошлёт и будет прав.
Лидия выключила засвистевший чайник.
- Не пошлёт. Он же не дурак, он - хирург. Он клятву Гиппократа давал. Звони давай, у нас дерево набок кренится. Пусть скорее приезжает в гости. Знакомиться с родительницей. Скажешь, что просто без маминого благословения замуж идти постеснялась... ну наври чего-нибудь, что ты ромашкой прикидываешься?
Анна медленно набирала номер Костика.
Будь что будет. В конце концов, она любит этого Костю, и мама, в конце концов, права - дерево надо спасать.
КОНЕЦ
Анна Лебедева