Глава 2 Разговор с Пашкой
Пашка первым нарушил затянувшееся молчание.
- Простите. Я не знал. Зря спросил, растревожил только душу вашу.
- Откуда ж тебе знать. Давно было. Они в Ленинграде остались, а я на войну пошел. Когда уходил, прощались, уговаривал, чтоб уезжала из города. Чуял, что не скоро война-то закончится. А она ни в какую. Куда, говорит, поеду с дитем малым. - Верещагин отставил кружку. Он опять помолчал. Перед глазами стояла та картина прощания. Он даже провожать на вокзал запретил. Попрощались у дома и все. Больше он их не видел.
Николай Иванович постарался перевести разговор на другое. Давили его эти воспоминания. Много лет уж прошло, а он все никак не успокоится. Письма пишет, Только толку-то никакого.
- Пашка, ты лучше скажи, что у вас тут за ведьма на краю живет? Слышал уже, народ шепчется. Ведьму поминают все время. Мне-то ничего бабы не говорят, не привыкли еще сплетни свои выкладывать. Я и не спрашиваю. А вроде интересно узнать. Время-то теперь такое, ведьмы-то вроде и не водятся. А у вас тут здрасте-пожалуйте.
Пашка оживился, тоже обрадованный сменой темы.
- А, Агафья! - Он понизил голос, хотя в доме, кроме них, да Манефы никого не было. - Это да. Водится тут такая. После войны прибилась к нам в деревню. Тут история такая. Мать моя ее терпеть не может. А я, я вот думаю, зря люди говорят, что она ведьма..
- Почему зря?
- Ну, - Пашка задумался, подбирая слова. - Она ж меня, можно сказать, с того света вытащила. Пруд у нас есть, прямо за оврагом, где Агафья, ну ведьма эта поселилась. А за прудом лес. Я тогда еще совсем зеленый был. В лес пошел. Мать послала дрова к зиме припасать. Как раз снежок первый выпал, я и отправился с салазками. Пруд-то только замерзать начал, лед тонкий. По делу обойти его надо. А я ж герой, напрямки поперся, быстрее охота. Лед провалился, чуть ли не у самого берега. Перепугался я, барахтаюсь. Вроде и не глубоко, а выбраться не могу. Уж с жизнья прощпться начал. Чую, тащит меня кто-то.
Что уж там Агафья делала, может тоже хворост собирать пошла, да увидела, как я барахтаюсь. Или услышала, как я ору, сперва-то я орал, а кто услышит,. Только Агафьин дом на отшибе стоит. Бросилась она в полынью, не раздумывая. Вытащила, в избушку свою привела. Отваром горячим из печи все отпаивала. Горечь голимая, а она пить заставляет. Обсох я немного, согрелся на печке. Она мне свой полушубок дала, чтоб до дома дошел в сухом. Потом, говорит, принесешь.
До этого я ведь тоже думал, что ведьма она. Бабы говорят, а мы слушаем их бывало. Домой припустил, что есть мочи.
- Мама, я чуть не утонул. Ведьма меня из воды вытащила, у себя на печи отогрела, да зельем каким-то напоила, чтоб не захворал. Вон полушубок свой дала. Фуфайка -то моя насквозь мокрая.
Мать, понятное дело, сперва в слезы. Ругает меня и ревет. Наревелась, а потом давай меня за салазки ругать, которые так в пруду и остались в полынье замерзать. Кто про них вспомнит в таком страхе.
Мать немного погодя собралась, хлеба каравай взяла, да в котомку картошки насыпала, полушубок взяла и пошла к Агафье. Куда деваться, долг платежом красен.
Мать тогда спасибо ей сказала, через себя переступила. А потом уже по деревне пошло “Ведьма Пашку спасла, теперь он у нее в кабале”. Я не понимал тогда, а теперь понимаю: зависть это была. И страх. Не каждый бы смог за чужого парнишку в ледяную воду прыгнуть.
Пашка закончил свой рассказ, замолчал. О том, что потом он сколько времени вскакивал по ночам, кричал, чтоб спасли его, сны видел, как он тонет, Пашка не стал рассказывать. Стыдно было признаться.
Верещагин слушал внимательно.
- А чем она занимается? Чем живет? В колхозе-то не работает. Единоличница.
- Травы собирает. Людей лечит. Вернее, не лечит, а так, советом помогает. К ней бабы ходят, если с мужьями беда, или если дети болеют, или если корова не доится. Фельдшера у нас нет, больница в районе за тридцать верст. Вот и идут. А она никому не отказывает. Только виду не показывает, что добрая. Суровая с виду. А люди за это кто чем может благодарят.
- И ты ходишь к ней?
- Нет, - Пашка вздохнул. - Чего мне к ней ходить-то. Я здоровый, ничего у меня не болит. А ведь я так скажу. После того ледяного купанья, я не захворал, даже не чихнул ни разу. Зелье видно помогло. Не зря она заставляла пить его.
Да и мать запретила ходить к ней. Сказала “Переступишь ее порог, - прокляну».” И чего она на нее взъелась. Может и правду думает, что ведьма меня в кабалу забрала. А я мать уважаю, хоть и дура она. Тяжко ей было, одна меня растила, пока война шла. Ну и, - Пашка замялся, - слух про нее был не хороший, про мать. В оккупацию. Не знаю, правда или нет, но люди говорят. Ну, вы не обращайте внимания, это все сплетни.
Верещагин не стал допытываться. Он уже понял главное, в этой деревне все переплетено, все друг друга знают, все друг друга судят, и правда здесь такая зыбкая, что не отличить от лжи.
- А ты сам-то, - спросил он, - веришь, что она ведьма?
Пашка посмотрел на него серьезно, по-взрослому.
- Я в бога верю, Николай Иваныч. Мать крестила, в церковь иногда хожу, хоть и закрыта она. Иконы там на стенах нарисованы. Красиво. А в ведьм. Не знаю. Может, и есть. Но Агафья не ведьма. Она одинокая баба, каких много. Только травы знает. И душу человеческую, может, лучше других понимает. Это не колдовство. Это жизненный опыт.
Он допил чай, встал.
- Пойду я, Николай Иванович. Хорошо поговорили, душевно. Мать сейчас заругает, скажет опять где-то шлялся. Я ей не скажу, что здесь был. От греха подальше. Вы, Николай Иваныч, если что, заходите. Я всегда рад. И, - он помялся у двери, - вы к Агафье, если пойдете, осторожней. Не потому что она плохая, а потому что люди увидят. И тогда вам житья не дадут. У нас тут сплетни хуже пули.
- Спасибо за совет, Паша, - кивнул Верещагин. - Я учту.
После ухода Пашки он долго сидел у окна, глядя в темноту. За оврагом, на краю деревни, теплился одинокий огонек. Домик Агафьи.
То ли от воспоминаний, то ли от того, что сегодня много ходил, разболелись старые раны. Он поднялся, резкая боль пронзила где-то внутри. От неожиданной боли Николай застонал. Тут же за занавеской раздался голос Манефы.
- Николай Иванович, болит что ли чего. Ты скажи. У меня мазь есть хорошая, от всех болей помогает. Принести тебе, разотру, где болит.
Мужчина неожиданно для себя застыдился своей боли. Вот еще, показывать свою слабость перед женщиной. Он лучше потерпит. Боль пройдет. Так уж у него сколько раз бывало.
- Нет, Манефа Ивановна. Просто ногу отсидел. Встал, а ее судорогой свело. Пройдет сейчас.
Про себя же Верещагин подумал, что ему лучше сходить к ведьме . Егор Палыч говорил, что она в войну в госпитале работала. Всяких раненых насмотрелась.
Верещагин вспоминал войну, медсестер, которые тащили раненых с поля боя, сами под пулями. Вспомнил одну, молоденькую, с глазами, полными ужаса и решимости одновременно. Она перевязывала ему руку под Сталинградом, когда осколок зацепил плечо. Он даже имени ее не запомнил.
Агафья, наверное, такая же. Прошла войну, видела смерть, научилась молчать и терпеть. И теперь живет одна, на отшибе, потому что не может среди людей, которые ее не понимают.
Он задернул занавеску и лег спать. А Манефа все не могла угомониться, топталась на кухне. Чтоб не мешать постояльцу спать, прикрутила фитиль лампы, что аж свет ее был едва виден, а в горнице запахло керосином. Рассердилась сама на себя. Чего это она перед ветеринаром выслуживается. В горячах задула лампу. Спать.
- Завтра снова дела, работа, суета, -думала Манефа.
- Завтра предстоял долгий день, осмотр скота на МТФ, разговор с доярками, очередные сплетни у колодца - . думал Верещагин в своем закутке.
А одинокий огонек у оврага все горел, будто ждал чего-то. Или кого-то.