Наталья Степановна действовала методично и без лишней суеты — как опытный хирург, который видел всякое и давно перестал удивляться.
Она разложила на кухонном столе содержимое баула в определённом порядке: свечи в ряд, банка с хвойным составом по центру, верёвка — отдельно, соль — отдельно, блокнот (уже свой, не мамин) — слева от кружки с кофе. Всё было подготовлено, как инструменты для операции.
— Значит, вот как мы это делаем, — сказала она, садясь. — Сначала разбираемся с тем, что у нас есть. Потом идём в подвал. Потом смотрим по обстановке.
— Потом смотрим по обстановке, — повторила я. — Это ваш профессиональный план?
— У меня почти семьдесят лет опыта, Маша. Для меня планы — это скорее ориентиры, чем строгие рамки. Главное — не терять самообладание и действовать осмотрительно.
Маруся на моих коленях приоткрыла один глаз.
— Вот у кошки спроси, — кивнула Наталья Степановна в её сторону. — Она, похоже, понимает ситуацию лучше нас обеих.
С маминым блокнотом мы разбирались ещё час.
Там было много такого, что я не сразу понимала. Мама писала отрывисто, иногда по нескольку слов на странице, иногда длинными строчками, словно боялась забыть.
Некоторые записи явно сделаны ночью: строки неровные, давление ручки то сильное, то едва заметное. На одной из страниц я нашла имя:
Фёдор Игнатьевич. Он и призвал. До революции — в 1909-м. Зачем — бабушка не знала. Говорила, хотел богатства, хотел власти над людьми. Призвал и не совладал. Умер через год. Остальные ушли. Дом продали, потом продали ещё раз, и ещё. Никто надолго не задерживался — до нас.
— Смотрите, — я передала блокнот Наталье Степановне.
Она прочитала и кивнула.
— Фёдор Игнатьевич, — задумчиво произнесла она. — Стало быть, призыватель. Бывает. Такие обычно и не доживают — думают, что контролируют ситуацию, а ситуация контролирует их. — Она перевернула страницу. — А вот это интересно.
На следующей странице — почерк другой. Крупнее, угловатее, незнакомый:
Маша, если ты это читаешь — ты уже достаточно взрослая. Дом достанется тебе, не Лене. Лена уйдёт — она не его. Ты — его. Но это не значит, что ты обречена. Это значит, что у тебя есть то, чего не было у Нины. Ты знаешь, что оно существует. Знание — это уже половина.
Я положила блокнот на стол.
— Это не мамин почерк, — сказал я тихо.
— Да, не похож, — согласилась Наталья Степановна.— А чей?
Она долго смотрела на страницу.— Посмотри на дату внизу, — сказала она наконец.
Я посмотрела. Дата была поставлена карандашом, почти стёрлась, но разобрать можно было: март, 1951.
— Нина умерла в феврале, — сказала я.
— Да, — подтвердила Наталья Степановна.
Мы замолчали. Маруся устроилась поудобнее у меня на коленях и посмотрела на блокнот. Её взгляд был спокойным и уверенным, как у кошки, которая давно знала об этом, но не видела смысла говорить.
— То есть, — произнесла я медленно, — запись сделана после её смерти. В мамином блокноте. Почерком, который никому из нас не принадлежит.
— Именно.— И она написала мне.
— Написала тебе, — подтвердила Наталья Степановна совершенно спокойно.
Я налила себе чаю просто потому, что хотелось занять руки. Наталья Степановна сказала, что до темноты нужно разобраться с подвалом. Она подчеркнула, что это первоочередная задача. У нас было часов восемь.
Декабрьский день короткий, и в три пополудни уже начинают сгущаться сумерки.
— Просто войти и посмотреть мы не можем? — спросила я.
— Войти можем, — ответила она. — Но без подготовки нельзя. Оно сейчас частично вышло из замка. Пока не в полной силе. Это как... — она задумалась, подбирая слово, — как спросонья. Медлительное, не очень координированное. Однако в замкнутом пространстве, в темноте — это совсем другая история.
— Понятно, — сказала я. — Что нужно делать?
— Соль, — сказала она, пересыпая её из пачки в маленький холщовый мешочек. — Рассыплем по периметру. Она не убивает, но замедляет и создаёт невидимую границу. — Она завязала мешочек и передала мне второй, пустой. — Насыпь сама. Важно сделать это своими руками.
Я насыпала соль.
— Теперь свечи, — сказала она, зажигая одну и ставя её на подоконник. — Огонь притягивает его к себе — ты уже заметила это. Значит, огонь служит индикатором. Там, куда он движется, пламя будет отклоняться. Следи за свечой — она твои глаза.
— А вы?
— Я слушаю. — Она постучала пальцем по виску. — У меня другие инструменты.
Маруся спрыгнула с моих колен и направилась к двери в коридор. Она устроилась там, наблюдая за нашими действиями. Её хвост медленно раскачивался, как маятник.
— Кошка пойдёт с нами? — спросила я.
— Кошка сама решит, — ответила Наталья Степановна. — Не торопи.
В половине второго дня мы стояли у двери подвала. Холод из-под неё стал гуще, словно за дверью скрывалось нечто большее, чем просто прохлада неотапливаемого места. Я держала свечу, Наталья Степановна — мешочек с солью и блокнот.
Маруся, неожиданно для всех, встала впереди нас, между нами и дверью. Ее поза, казалось, говорила: я иду первой, не мешайте.
— Хорошая кошка, — тихо повторила Наталья Степановна.
Я толкнула дверь. Пламя свечи дернулось в сторону — мгновенно, резко, словно флаг на ветру.
Маруся издала тот самый низкий звук, поставила шерсть дыбом и шагнула вперёд.
Подвал был маленьким, три на четыре метра, с низким потолком и земляным полом. Дом старый, фундамент ненадёжный. Единственная лампочка висела на шнуре. Я нашла выключатель и щёлкнула им. Лампочка загорелась и покачалась на шнуре.
Пол был сухим. Никакой влажной земли, которую я видела на пороге кладовки ночью. Голые кирпичные стены, старые полки с банками, сломанная лопата в углу.
И ничего больше.
— Пусто, — сказала я.
— Не пусто, — возразила Наталья Степановна. — Смотри на свечу.
Пламя устремлялось в дальний левый угол, где стена встречалась с полом. В кирпичной кладке там виднелся едва заметный шов — неровный и свежий, словно его сделали недавно, а не когда строили дом.
Маруся приблизилась к углу, принюхалась к стене и отступила. Шаг назад. Ещё один. Она оглянулась на нас удивлённо.
— Что здесь? — спросила я у Натальи Степановны.
Та присела на корточки, разглядывая шов. Достала из кармана маленький фонарик, посветила.
— Кто-то заделал, — сказала она. — Недавно. Год, может два.
Она выпрямилась и посмотрела на меня очень внимательно.
— Маша, — произнесла она тихо, — ты сказала, что твоя мама умерла двадцать лет назад.
— Да.
— А кто-нибудь ещё бывал в этом доме после неё? Кто имел доступ, пока вы с Леной жили вместе?
Я открыла рот и вдруг вспомнила. Отец. Он приходил после маминой смерти — несколько раз, по делам, как говорил. Брал разные вещи. Однажды я застала его в кладовке. Он сказал, что ищет инструменты. Никогда раньше за двадцать лет я не думала об этом.
— Мой отец, — сказала я.
Наталья Степановна кивнула — медленно, как человек, который получил подтверждение тому, о чём уже догадывался.
— Он знал, — сказала она. — И что-то предпринял. Что-то, чтобы защитить замок. Но этого оказалось недостаточно.
— Недостаточно, — согласилась я.
Маруся застыла у угла, пристально глядя на шов в стене. Её взгляд был напряжённым, но без тени страха. В этой позе читалась та особая кошачья сосредоточенность, которую часто видишь перед прыжком. Свеча в моей руке мягко тянулась пламенем к тому же месту.
— Наталья Степановна, — сказала я, — нам нужно вскрыть этот шов, да?
— Да, — сказала она.— И мы не знаем, что там.
— Не знаем, отлично... — сказала я.
Она посмотрела на меня — и, кажется, впервые за всё утро по-настоящему улыбнулась.
— Ты держишься хорошо, — сказала она.
— Я просто не успела испугаться как следует, — ответила я честно.
— Это тоже метод, — кивнула Наталья Степановна и полезла в баул за инструментом.
Продолжение следует...
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, пожалуйста, поставьте лайк. Мне, как автору, важно знать, что мои труды находят отклик у читателей. Это очень вдохновляет.
Мне нравится общаться с вами в комментариях 😉
С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️