За чаем Наталья Степановна думала вслух. Это выглядело примерно так: она делала глоток, смотрела в пространство перед собой, потом произносила фрагмент мысли — и снова замолкала. Я сидела напротив, Маруся устроилась между нами на столе, и мы обе слушали.
— Сущность привязана к этому дому. Неизвестно, кто и когда это сделал, но произошло это задолго до появления Нины. Она знала о ней и пыталась что-то предпринять, но не успела. Воронов отправлял ей письма, но она их не получила — или получила, но уже не могла ничего изменить. Нина у м е р л а в возрасте двадцати девяти лет.
Она сделала глоток.
— Привязка лежала в стене. Три предмета: замок, ключ, волосы. Чьи волосы — вот вопрос.
— Не Нины?
— Нина была светловолосой, — сказала Наталья Степановна.
— Откуда вы знаете?
Она посмотрела на меня поверх кружки.
— Потому что тёмные волосы в свёртке — это волосы самой сущности. Или того, кто её запер. Это связующее звено. Личная вещь, которая держит цепь с обеих сторон.
Маруся потянулась лапой к свёртку, который лежал на краю стола. Наталья Степановна, не глядя, отодвинула его подальше.
— Сказала же — не трогать, — спокойно произнесла она, явно адресуясь к кошке.
Маруся убрала лапу. Снова с достоинством.
— Слушайте, — сказала я, — а кто вообще мог запереть её здесь? Зачем?
Наталья Степановна поставила кружку и посмотрела на меня долго, как смотрят, когда собираются сказать что-то неприятное.
— Маша, ты когда-нибудь задумывалась, почему твоя мама велела не читать те бумаги?
Я открыла рот. Закрыла.
Пауза получилась неловкой.
***
Мама ушла из жизни, когда мне было семнадцать. Я всегда думала, что знаю о ней всё. Добрая, спокойная женщина, которая обожала герань на подоконниках и боялась грозы. Она никогда не говорила о доме как о чём-то особенном. Дом был просто домом, просто стенами.
Но теперь я сидела и думала о том, что шкатулку с документами она не просто хранила. Она её прятала. На самом видном месте — потому что лучший способ спрятать что-то — положить туда, где никому не придёт в голову искать.
— Там было ещё что-то в шкатулке, — сказала я медленно. — Я не всё посмотрела.
Наталья Степановна ничего не сказала, но её взгляд стал более внимательным.
Я пошла за шкатулкой.
Под квитанциями, под домовой книгой, на самом дне, обёрнутый в кусок старой фланелевой ткани, лежал небольшой блокнот. Обложка была синей, потёртой, с засохшим пятном чего-то тёмного в углу. На первой странице — мамин почерк, круглый и аккуратный, который я узнала бы из тысячи.
Это не для чужих глаз. Если читаешь — значит, я не успела рассказать сама. Прости.
У меня перехватило горло.
Наталья Степановна молча взяла блокнот из моих рук и положила обратно.
— Читай сама, — сказала она просто. — Я подожду.
Мама знала.
Не всё — это было видно по тому, как записи обрывались на полуслове, как некоторые страницы были вырваны, а на полях встречались вопросительные знаки. Но она знала достаточно.
Оказывается, бабушка рассказала ей о доме незадолго до смерти. Не подробно — намёками, полуфразами, как говорят о том, во что сами до конца не верят. Что в доме кто-то живёт. Что этот кто-то старше дома. Что первые хозяева участка, ещё до революции, призвали его намеренно — и заплатили за это. Что потом кто-то пытался его запереть, но запер неправильно — не прогнал, а только удержал. И что удерживающее со временем слабеет.
На одной странице мама написала крупно, с нажимом: Не трогать восточную стену.
Я уставилась в эту фразу секунд десять.
— Наталья Степановна, — позвала я.
— Слушаю, — отозвалась та с кухни.
— Она знала про стену.
Короткая пауза.
— Иду.
Она прочла страницу, кивнула и сказала то, что я уже начала подозревать:
— Значит, твоя мама не случайно оставила всё как есть. Она оставила привязку в стене специально. Пока она там лежала — замо́к держал.
— А я её вытащила.
— А ты её вытащила, — подтвердила Наталья Степановна без всякого осуждения. Просто факт. — Ну что ж. Бывает.
Маруся, которая всё это время сидела на подоконнике и смотрела во двор, вдруг резко соскочила и направилась в коридор. Остановилась перед дверью в подвал. Уселась прямо напротив неё — и начала смотреть в дверную щель.
Из-под двери тянуло холодом.
— Нам нужно понять, что именно там, — сказала Наталья Степановна, глядя на кошку. — Если это то, что от Нины осталось — это одна история. Если это сама сущность начала выходить — совсем другая.
— Как отличить?
— Сейчас узнаем.
Она взяла с кухонного стола одну из жёлтых свечей, зажгла её и пошла к двери в подвал. Я пошла следом — и остановилась, потому что Маруся вдруг резко обернулась и посмотрела на меня. Не на Наталью Степановну. На меня. И медленно, отчётливо мотнула головой.
Я замерла.
— Наталья Степановна, — сказала я неуверенно.
Но та уже открыла дверь.
Пламя свечи немедленно отклонилось — резко, горизонтально, как будто из подвала потянуло сквозняком. Но никакого сквозняка не было. Я чувствовала это кожей — воздух стоял м ё р т в ы й, неподвижный. Просто что-то тянуло огонь к себе.
Наталья Степановна постояла на пороге, глядя вниз. Потом медленно закрыла дверь.
Повернулась ко мне. В первый раз за всё утро на её лице было выражение, которого я не видела раньше — не страх, но что-то близкое к нему. Сосредоточенность человека, который только что понял, что задача сложнее, чем казалась.
— Ну? — тихо спросила я.
— Там не только след, — сказала она. — Там кто-то стоит.
— Нина?
Наталья Степановна помолчала.
— Нина бы не тянула к себе огонь, — ответила она наконец. — Огонь тянет к себе то, что от него питается.
Маруся тихо зарычала — снова этим странным, нечеловеческим звуком. Встала и прижалась к моей ноге.
— Значит, замо́к открылся, — сказала я, хотя не хотела этого говорить вслух.
— Частично. — Наталья Степановна вернулась на кухню, и голос у неё был уже деловым, почти бодрым — но я видела, что она думает быстро, лихорадочно. — Пока только частично. Оно выходит медленно. Это нам даёт время.
— Сколько?
Она посмотрела на меня.
— До следующей ночи, — сказала она. — Примерно.
Примерно. Чудесное слово.
Я села на стул. Маруся тут же вскочила ко мне на колени, потопталась, а затем улеглась — плотно, уверенно, всем своим весом. Казалось, она намеренно хотела меня успокоить. Я машинально погладила её.
— Наталья Степановна, — сказала я, — а вы раньше с таким сталкивались?
Она уже копалась в бауле, перебирая содержимое с сосредоточенным видом.
— С такой степенью запущенности? — Она немного подумала. — Один раз. В девяносто четвёртом. Дом в Подмосковье.
— И что?
— Дом снесли.
Пауза.
— Но это крайний случай, — добавила она, не оборачиваясь. — До этого мы доводить не будем.
— Будем надеяться, — сказала я.
Из-под двери в подвал снова потянуло холодом. Маруся подняла голову и посмотрела в ту сторону — долго, не моргая. Потом снова опустила голову на мои колени.
Мне показалось, что кошка не успокоилась. Это было напряжение и сосредоточенность.
Продолжение следует...
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, пожалуйста, поставьте лайк. Мне, как автору, важно знать, что мои труды находят отклик у читателей. Это очень вдохновляет.
Мне нравится общаться с вами в комментариях 😉
С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️