Из письма Юрия Никитича Бартенева к матери, Марье Васильевне Бартеневой (Колобовой)
Вильно, 2 марта 1813 г. Матушка кормилица! Уведомляю вас о том, что со мною происходило со дня ухода моего из Санкт-Петербурга. Нам путь предписан был в город Вильну, и мы уже подходили близко к сему городу, как в уездном городке Якобштадте, что на границах Курляндии и Витебской губернии, встретил нас курьер и вместо прежнего нашего назначения "велено нам идти до города Дриссы" (здесь Витебская область, Белоруссия), и там "явиться к полковнику генерального штаба Эйхену (Федор Яковлевич)".
У самого местечка мы услышали об открытых военных действиях против французов.
Мне нельзя вам описывать мои обстоятельства подробно, да они бы заняли много места и времени; ограничу себя "кратким эскизом", и чтобы следовать порядку происшествий, я возвращаюсь к городку Дриссе, где роты наши были уничтожены и получили наименование "запасных (здесь артиллерийских) подвижных парков".
По выходе из Дриссы, ходили мы по Белоруссии взад и вперед, были в Полоцке, Витебске и почти во всех городах оной губернии; потом дошла очередь и до Смоленской, и по той мы прогуливались везде, и почти все города и дороги сей губернии нам тоже известны.
Наконец, пришли в Московскую, где у городка Можайска остановились. Тут дела переменились; светлейший князь Кутузов (Михаил Илларионович) нас расформировал и, причислив несколько офицеров и солдат к нашей роте, вместе с подполковником Ивановым, отдал нас в команду дежурного генерала при большой действующей армии, господина Кикина (Петр Андреевич); а тот велел нам "находиться около третьей линии войск," расположенных на достопамятное Бородинское сражение.
Здесь нам дали, пренеприятнейшую в свете должность, которую я лучше бы хотел променять на потеряние самой моей жизни. Оная состояла, чтобы брать с места сражения тяжелораненых и отправлять их далее.
Накануне, 26-го августа 1812 года, в сей день генерального сражения, мы стояли за две версты от Можайска. Я лежал со своими солдатами под соломою, как ужаснейший шум многочисленной русской и французской артиллерии разбудил меня; тот же час к нам пришел и ордер, - "следовать поспешно к своим местам". Пришедши туда, я не знаю, что я чувствовал; шум пушек, ружей, вопль и стенания изувеченных воинов поражали нас отовсюду.
Словом, этот день останется "наиужаснейшим днем в моей жизни". Я не могу хвастать, что была большая опасность в том месте, где мы находились; пули нас совсем не достигали, и редко, редко когда какое-нибудь бешеное ядро к нам прилетало; но я лучше бы согласился быть в пылу самого жесточайшего сражения, нежели находиться на том месте, где мы стояли.
По крайней мере, находясь в сражении, ты занят бываешь своей должностью, об том только и думаешь, не видишь и не слышишь ни окровавленных тел, ни воплей стенающих и просящих смерти воинов; страшная ярость, вступив в сердце, прогоняет все слабейшие страсти, тревожащие человека при виде опасностей.
А здесь был совершенный ад: кучи тел, вопли умирающих сопутствуют тебя повсюду; иного увидишь без головы, другого без рук и без ног; я видел там и такого, который, быв легко ранен, не мог говорить, потому что рот его был наполнен мозгом убитого возле него солдата.
Все еле шевелят губами, и как бы вы думали, о чем они просят, чего им хочется? Они просят - добить их до смерти, дабы не чувствовать такого жесточайшего мучения, какое они ощущают.
Какие сцены, любезная матушка! Признаюсь, что за всей твердостью, какую подает нам религия в подобных случаях, сердце мое не было изъято от ужаса. Не боязнь делала мне сие место столь страшным (она уже совсем исчезла во мне, по мере привычки находиться всегда при армии и слышать только про одних убитых), но картина, представляющая мне "все образы смерти и мучения человечества", потрясала мою внутренность и заставляла отвращать очи мои от столь ужаснейшего зрелища.
Мы стояли в лощине, на большой дороге, и видели большую часть маневров достопамятного сражения. После мы возились с ранеными до самой Москвы, где и сдали их в лазареты. Всякую ночь помирало у нас великое множество сих несчастливцев, и солдаты наши спали в дороге с мертвыми, потому что, пробудясь от сна, находили уже сих бедняков окостенелыми.
А как мы проводили ночи! Один только Бог, сохранил меня от злой смерти; не знаю, как слабое мое здоровье выдержало. Но за всем тем, это была одна только "слабая тень" трудов военных, коим я после подвергался.
Все происходило осенью, а зимою, - что со мною случалось? Не знаю, как я смог пережать зиму, не имея ни шубы, ни шинели, которых и за большие деньги не можно было достать; нередко постель наша была на снегу, дождь и ненастье покрывалами; целый день идя пешком, ноги промокнут от снега; думаешь отдохнуть, но не тут-то было: не в теплую избу придешь осушиваться, но на чистое поле.
Прошедши Москву, войска остановились около села Тарутина; роте нашей приказано было "следовать за Главной квартирою". Мы стояли тогда в деревне, называемой Зуевым Колодезем, и спокойно провождали свое время, ежели можно покойно провождать оное, быв отдалённым от своего семейства.
Вся деревня наполнена была солдатами разного рода; казаки везде раскладывали огонь, чтоб готовить себе кушанье и греться; перед окошками на улице, за сараями и возле самых изб, пылали большие костры. В одну ночь, когда мы, трое офицеров, находились в глубоком сне, вдруг разбужает нас один из наших служителей, крича диким голосом, что "мы пропали, и что огонь уже пробрался за потолок и весь двор объят пламенем".
Тут нечего было размышлять; один из товарищей выбил окошко, выскочил в оное, и к счастью, что окна от земли не так высоко отстояли, мы могли выскакивать из них без всякой опасности; я же, образумясь от сего неприятного сюрприза, пока прочие торопились выбрасываться, успел надеть на себя мой халат и схватить первейшую мою драгоценность, образ Божией Матери, который отыскал в темноте с трудом, и туда же за товарищами выпрыгнул, оставя все свои вещи на жертву пламени.
Гаврила мой, рискуя потерять жизнь свою, бросился в падающую и разрушенную от огня избу, чтоб спасти остатки моего чемодана, и вынес мне, что мог схватить уцелевшего; в другой было, раз он хотел тоже сделать, чтоб еще что-нибудь спасти из моих вещей, но я его от сего предприятия удержал: все шинели, все шубы на свете не могли бы мне заменить моего человека, в случае могущей с ним встретиться какой-либо опасности, которая на сей раз была очевидною; человека, коего привязанность, верность и бескорыстие точными опытами мне известны.
Я одолжен своим постоянным здоровьем его бдительности и торжественно пред всеми произнесу мои благодарные отзывы. Но чтоб, наконец, кончить мое письмо, как можно поспешнее (ибо оно чрезмерно пространно становится), уведомляю вас, что "с октября (1812) по январь месяц (1813) мы все были в походах", проходили дремучие и обширные леса Минской и Могилевской губерний, сами рубили большие сосны, сами прокладывали новую дорогу и терпели нужды различного рода.
Моровая язва, здесь царствующая, похитила всех почти наших солдат; двадцать человек осталось здоровых, но и те тоже, в свою очередь, были больными.
Я, Гаврила и итальянец, коего вырвал я из челюстей смерти, взяв на подмогу моему Гавриле и коим я также доволен, как и им, остались целыми и невредимыми от сей жестокой и мертвящей болезни, которая, однако ж, ныне не так всеобща становится…
Оканчивая сие письмо желанием вам всяких благ и испрашивая вашего благословения, честь имею пребыть, усерднейший и покорнейший вашей воле сын ваш Юрий Бартенев
10 марта, 1813 года, Вильно Р. S. Мы получили совсем другое от воинского начальства приказание: не в Брянске роты расстроенные будут формировать, но, не доходя к нему, за 280 верст, они должны расположиться в Могилевской губернии, около местечка Кричева.
Вы более не пишите на Брянск, а пишите в город Чериков, от коего мы не более отстоять будем, как верст за 25. В местечке Кричеве артиллерийский полковник Глинка (Владимир Андреевич?), коему препоручено формирование сих рот, уже давно там живет и нас дожидается.
Мы туда должны поспешать как возможно скорее и места нашего назначения, отнюдь, не переменят; по приходе моем туда, я уведомлю вас, и вы, со своей стороны, Бога ради, матушка-кормилица, уведомьте меня, хотя о своем здоровье, которое мне всего драгоценнее...
Другие публикации:
- Для императрицы Марии Федоровны слово "мистицизм" было синонимом "зловещего" (Из записок Ю. Н. Бартенева)
- Вдруг является нищий, подходит к окну, схватывает ребенка и кладет его в мешок (Из записок Ю. Н. Бартенева)
- Я делаюсь обер-прокурором святейшего синода (Воспоминания князя А. Н. Голицына, записанные Ю. Н. Бартеневым)