Из записок Юрия Никитича Бартенева
Херасков обыкновенно очень мало завтракал: кусок редиса, несколько масла и сыра - вот его завтрак. После трудов своих, в назначенный час, садился он у окна в больших креслах, призывал к себе трехлетнюю девочку (дочь одного из домашних служителей своих, которая была его любимицей) и разговаривал с нею о прохожих.
Конференции сии продолжались в шутливом тоне; здесь, между прочим, разгадывал он ей намерения проходящих, обращал ее внимание на их физиономии и таким образом с удовольствием проводил время.
Княгиня Надежда Ивановна, племянница Хераскову по мужу своему, и отменно им любимая, сообщила мне следующий анекдот.
Михайло Матвеевич, вознамерившись внуку своему, сыну означенной княгини, подарить значительное имение в Костромской губернии, отправился для сего в Кострому, вместе со своей супругой (Елизавета Васильевна), с княгиней и любимыми внуком своими, в большом летнем экипаже.
Приехав в Ярославль, они принуждены были остановиться на берегу Волги, потому что перевозчики отказывались перевезти их на другую сторону за сильным ветром; с трудом можно было перевозить и малые экипажи.
Михайло Матвеевич, несмотря на просьбы своей супруги, непременно хотел ехать и действительно поехал; между тем жена его, оставшись по сю сторону реки, плакала, видя опасность, которой муж ее добровольно подвергался; Херасков и здесь не оставили своих странностей.
В обыкновенном своем костюме, т. е. в байковом старом сюртуке с косыми карманами, в колпаке и базарных сапогах (на заказ он не любил их делать, считая дорогой и излишней прихотью), он сидел покойно в карете, стоявшей на пароме, и в ту сторону, где стояла его жена, беспрестанно открывал и опускал стекло, высовывая голову из кареты, как будто тем утешал оставленную на берегу свою супругу.
Эта пантомимная игра во всякое другое время была бы довольно забавной, но она тогда, конечно, всего менее могла нравиться Елизавете Васильевне, которая по переезде своем на тот берег сделала мужу своему строгой выговор; а он уверял ее, что не было никакой опасности и что боязнь ее кажется для него немалой странностью.
Херасков родился в Переяславле (в Полтавской губернии). Он отменно был любезен в кругу своего семейства, и когда находился в коротком для себя обществе, то шутки его всегда были весьма занимательны своей замысловатостью остротой.
Когда бывало разговорится, то никто не хотел с ним расстаться. Но если в это искреннее общество входило новое лицо для него неизвестное, то Херасков становился молчаливым и даже угрюмым. В карты он не играл и не мог их терпеть; иногда, однако же, игрывал в дурака и в тентере, и если по несчастью проигрывал, то чрезвычайно сердился, и даже готов был на грубости.
Княгиня рассказывала, что до 22 лет Хераскова считали человеком "простеньким и ни к чему большему не способным"; но когда он написал трагедию "Венецианская монахиня", которая есть первое его творение, то обратил на себя всеобщее внимание, и с тех пор стали многого ожидать от Хераскова, чего прежде в нем не предполагали.
Княгиня Варвара Александровна Трубецкая неразлучно жила с супругой Хераскова около 20 лет в одном доме, чему покойная императрица Екатерина крайне удивлялась и говаривала публично: Не удивляюсь, что братья (здесь брат Николай Никитич Трубецкой) между собою дружны, но вот что для меня удивительно, как бабы столь долгое время в одном доме уживаются между собою.
Приятели, в разные времена составлявшие общество Хераскова, были: светлейший Михайло Илларионович Кутузов, Василий Иванович Левашов, князь Василий Владимирович Долгоруков, Василий Иванович Майков, Александр Васильевич Храповицкий, Яков Иванович Булгаков, Иван Перфильевич Елагин, известный Сумароков, Денис Иванович Фонвизин, Иван Владимирович Лопухин, Иван Петрович Тургенев, Ипполит Федорович Богданович, Николай Михайлович Карамзин, граф Дмитрий Иванович Хвостов, Гавриил Романович Державин и пр.
Державин ни одного сочинения своего не издавал в свет, не прочитавши его наперед Хераскову и не спросив об оном его мнения.
Обе княгини Трубецкие рассказывали мне об одном важном приключении в жизни Хераскова, о котором он сам и некоторые из его современников княгиням лично рассказывали.
Нянька Хераскова, когда он был еще младенцем, посадила его однажды на окно, обращенное на двор, и там оставила его одного. Вдруг является нищий, подходит к окну, схватывает ребенка и кладет его в мешок; к счастью, ребенок заплакал среди двора, и люди тотчас схватили нищего.
Эти негодяи в то время имели обыкновение красть детей и ломали им руки и ноги, дабы после возбуждать через них жалость в проходящих и через это скаредное средство набивать свои карманы.
В 1778 году, в год своей отставки, он обращался письмом к императрице Екатерине II, прося "о принятии его вновь на службу". Просьба эта осталась, однако ж, без уважения в числе многих, находящихся в делах князя Потемкина (Григорий Александрович). Могло быть, что оставление без внимания просьбы этой послужило к тому, что Херасков, быв связан со знатными фамилиями родством и уже довольно известен в современном ему образованном мире, задетый в своем честолюбии, попал в общество масонов.
"Моя прабабушка (вспоминает Л. В. Даль) была в молодости "demoiselle de compagnie" у какой-то важной придворной дамы, жившей в Царскосельском дворце над самой спальней императрицы Екатерины II, и потому рассказ моей бабушки должен быть верен.
Когда шальные моды, вводимые Марией Антуанеттой, достигли своего апогея, то многие начали на них ворчать. Дамские прически требовали долгих часов, так что большая часть пожилых дам брили или стригли себе коротко волосы и носили не хуже мужчин парики; платья же, служившие прежде дамам на всю их жизнь, стали с модой менять фасон чуть не каждый день.
Сначала дело было еще сносно. Вышла, например мода на оранжевое платье с черными оборками, что называлось "à la madame Malboroug"; дамы пришили к своим парадным платьям, которые они носили еще со времени свадьбы, черные оборки и называли это "à la Malboroug", какого бы цвету платье ни было.
Императрица Екатерина Алексеевна, не носившая сама ничего подобного, попробовала властью задержать распространение роскоши: прически запрещено было делать выше одной четверти.
Великая княгиня Мария Фёдоровна, огромные волосы которой славились, должна была их подстричь, что было ей, разумеется, горько, и она даже плакала; потом было предписано ко двору являться в форменных платьях, которые должны были иметь цвет губернии, в которой находится имение (чиновники каждой губернии имели наряд особого цвета), или, по ведомству, в котором муж служит.
Но дамы тотчас умудрились нашить себе платьев по всем губерниям, в которых у них были имения, и всем ведомствам, в которых служили и числились мужья. Таким образом, они имели возможность приезжать на каждый бал в новом платье.
Императрица Екатерина II, будучи очень огорчена "таким применением" ее распоряжения, сказала, что "она совсем не этого желала" и отменила формы, так что пришлось опять шить новые платья".
Другие публикации:
Страсть к необъятным галстукам, закрывающим подбородок, их вторично запретили (Из письма графа Ф. В. Ростопчина)
Как было устроено падение государственного канцлера Бестужева (Из донесения секретаря английского посланника Стюарта)