От Насти осталось двое сыновей, Колька и Феоктист. Ну… полные отморозки, если уж честно говорить. Колька к вину страстишку имел, картами баловался. Феоктист до девок сам не свой был. Ну а что – куда батенька, туда и он лыжи навострил. Дедушка Сергей лоб расшиб, поклоны бить перед иконами, отмаливая смертный свой грех. Понимал: через детей ему наказание за Марью, да и за Настасью тоже. Отмолил, нет, неизвестно.
Колька от этого вина и сгорел. А вот Феоктиста Андрей женил на Анне, девушке бедной, бесприданной, одним словом, голодранке. Женил по боязни народного гнева и худой молвы. Феоктист, паскудник, эту Анну соблазнил, улестив медовыми речами и ложными обещаниями.
Анна, дурочка, повелась и не удержалась. Да и как не удержаться – Феоктис очень хорош был собою. Русоголовый, кудрявый, румяный, веселый – девки друг другу косы драли за него. А тут сам подкатил на вечорке, ну как тут устоишь? А уж если жениться обещал… У девчонки голову закружило, закружило. Очнулась, когда пузо на нос полезло. Родители у неё бедные, бедные, но не пьяницы и строгие. Отец, опасаясь дёгтя на воротах, сам к старосте пошел, жаловаться на свою беду. Староста не отмахнулся от бедного человека – собрал сход, где общиной решили: женить охальника, женить, чтобы другим-остальным впредь было неповадно обманывать бедных людей.
Наперекор людской молве у этих двоих жизнь пошла хорошая. Анна мужа любила безмерно, а Феоктист к ней привык, да и к первенке Маше сердцем прикипел. Анна, пригожая собой (не зря Феоктист к ней подкатил на вечерке) и опрятная, повела хозяйсво разумно и рачительно. Уж ей-то, всю жизнь с хлеба на воду перебивавшейся, изобилие мужа показалось райскими кущами. И ведь ни зернышка, ни соринки не проронила – все в семью, все для семьи.
За Машей, как горошек из стручка, посыпались ребятишки, один за другим, количеством девять человек! И такую ораву прокормить сноровка ведь нужна. А сноровка у Феоктиста была. Вроде дурак, раздолбай на первый взгляд, кутила, гуляка и песенник, а за гуж взялся молча, как и положено доброму хозяину. Впрягся в работу и тащил воз без лишнего ропота. Но и роптать причины не было: с жёнкой Феоктисту было весело и тепло как-то. Не ноет, не вздыхает, делает своё бабье дело, да еще и для отдыха минутку находит – как начнет грустные песни петь – душа плачет, умиляясь, а заведет частушки озорные – ноги сами в пляс идут.
И что? А то. Грянула в стране всеобщая справедливость, именуемая революцией. И Аннушке, и Феоктисту эта революция до лампочки. Им бы со своим двором управиться, одной скотины сколько! И не для наживы, для того, чтобы потомство прокормить! Но ревкомитет посчитал Феоктиста первым мироедом и кулаком. Стране, мол, зерно нужно, а они тут, понимаешь, Самсоновы, кровь крестьянскую пьют!
Никто даже не подумал, что у Самсоновых, кроме пожилого бати, да самих супругов еще девять ртов! Девять! Целый детский сад! Мал мала меньше! Председатель спешил поставить галочку, мол, отличился, спас голодающих детей в городах. Хорошая цена спасения голодающих детей городских, за счет детей крестьянских.
Зерно припрятали надежно. Но кто-то хоронку выдал, растрезвонил повсюду. Тоже, видать, себе галочку зарабатывал. Поэтому продналоговики прямиком, не сворачивая, к леску, где хлеб схоронен был, и махнули. Подчистую все выгребли. Даже на семя не оставили! Не мудрствуя лукаво, на обратном пути конфисковали у Феоктиста весь скот, вплоть до курей. Анна без чувств упала. Дети – кто ревёт белугой, кто тихонько слезы утирает. Феоктист зубы чуть не искрошил, пока на разорение свое смотрел. А как стали выносить уж кадочки с грибками, да капустой, не выдержал – с вилами на «товарищей» пошел. За что пулю в грудь и получил.
Вот так кончилась у Анны счастливая жизнь. За две зимы похоронила Аннушка девятерых: мужа, свёкра и шестерых деточек. Осталось у неё двое, Машутка, да Васятка. Вот и все утешение. Машенька красавицей, невестой слыла. Работящая. В том же самом колхозе, под тем же самым председателем работала, не жалея рук. Вася потому и живым остался, что самым мелким был. Грудным, двадцатого года рождения. Его прокормить удалось, молоком материнским, а потом жевками, когда молоко у Анны пропало. От этих жевок Васька долго рахитом болел. Местный фельдшер диагноз поставил. Так Васю и звали – рахитиком.
Маялись, бились, колотились, а кое-как выкарабкались. Тут на Машу и жених пошел. Небогатый по нынешним временам, ну да что теперь – все равны, все одинаково бедные. Некоторые вообще голоштанные, а некоторые кое-как, да на плаву держатся. И Маша вышла замуж по большой любви за сельского парня Алексея. Вышла замуж, да осталась при матери, в Алешкину семью не пошла. Да и правильно – чего там ловить – избушка худая, полна народа, тесно, грязно, дымно.
А у Анны, как никак, справный дом. Его отжать забыли. А может совесть кое-кого заела – и без того бабу обездолили. Зажили супруги хорошо. Мать обиходили, порадовали (Анна уж к тому времени хворать начала), Ваську, как сына, воспитывали. Васька-то Леху тятей и называл. Так и привык: тятя, да тятя, вот и весь сказ.
Лешка дом выправил, сенцы достроил, крышу перекрыл – картинка, а не дом. Маша в мать, такая же рачительная и цену каждой копейке знала. Понемногу и достаток прибывал в семье. Да и полегче стало – страна через боль и кровь шагала в светлое будущее. Уж и в сельпо товару всякого навалом, и муки белой предостаточно, и одежонка у домашних нарядная появилась, и в город на ярмарку ездили. Хорошо. Спасибо товарищу Сталину!
Одно не хорошо, у Маши-то с Алексеем детки не получались. Не дал Бог. И помолиться негде – церкви порушили, не выпросить ребеночка. Маша всю свою любовь на Васю изливала. Анна уж совсем плохая была, до Васи ли ей? А Маша содержала мальчишку в лучшем виде. А к празднику Васятку в люди водила - бабочки обзавидуются: штанишки новые, в полоску, рубашка кумачовая, сапожки со скрипом, фуражка с малиновым околышем, любо дорого глядеть.
К восемнадцати годам Василий сравнялся с холостяжником, годами старше.
Рахитик-то рахитик, а такой парень вымахал – весь в батьку! Ростом с коломенскую версту, в плечах широкий. Кудрявый, зубастый - ах! Вот тебе и рахитик.
- Любка! На гулянку сегодни пойдешь?
- А Васька-рахитик будет?
- А чего тебе Васька?
- Так ничего. Гармошка у Васьки, вот чего!
- Знаем мы эту гармошку! Об другом у тебя голова болит!
- Не про тебя болезнь!
- Ах, ты...
- Ох, я...
Ну, и пошло у девок, поехало. Очень они любили Ваську-рахитика.
Маша на это дело смотрела и переживала - не сбили бы с толку-то парня. Молодой ишшо, разбалуется. Будет потом, как свинья в апельсинах, копаться, а стояшшую невесту прохлопает. Да ить и рано пока, дитя вовсе. Матушка покойная завещала блюсти Васеньку, а как его соблюдешь, коли шебутной такой, да пригожий. Гармонь еще та...
Алексей на Марьины страдания смотрел сквозь пальцы. Оттуда у него с женой ссоры случались:
- Да отчепись ты, короста, от парнишки, пущай гуляет, пока гуляется!
- Вам бы все гульки, вам бы все танцульки! А нынче по вспашке план не сделатый!
И тоже - политические разногласия. Алексей посмеивается, жену раздраконивая, так та потом посуду после вечерянья моет, два, а то и три стакана в сердцах кокнет.
Алексей по мужски рассуждал: «Нет детей у нас, так она и изводит себя. А чего изводить, коли вырос парень. Сам мужик. А не нагуляется сейчас, так потом погуливать начнет!»
Но вышло все так, что Алексей и Мария несказанно удивились!
Приехала в колхоз на практику студентка. Ленинградка. Коренная. Комсомолка! Почему ей, избалованной городской барышне, приспичило забраться в Тьмутаракань местного разлива, понятно. Комсомольцы - люди отчаянные и решительные. Тем более, комсомолки. Тем более, с идеалами. Девушке захотелось познать глубину деревенского быта. Прочувствовать на себе движение крестьянской мысли. Найти ростки того самого столпа русской гениальности в самых глубинах нетронутых высшим образованием нив. Ну и трудности, конечно, которые просто необходимо мужественно преодолевать!
Девушку звали Ниночкой. Ниночкой Шагаловой. Была она молоденькая, молоденькая, хорошенькая, хорошенькая. Худенькая, маленькая, как воробушек. В остальном - типичная учительница - кипенной белизны кофточка, темная юбочка. Туфельки на каблучке. Дюймовочка!
Из всего красивого - глазки. Темные. Бездонные. Печальные. Дуги бровей завершали прелестный облик. Ну и узкая щиколотка. И тонкие запястья. И нежный, нежный голосок. До местных румяных девчат Ниночке было ужасно далеко. И конечно Вася Самсонов на неё запал с первого взгляда. И в этом присутствует железная логика - всё большое и сильное тянется к хрупкому и нежному. Исключения бывают, но крайне редко. Василий и видеть больше никого не желал: Ниночка снилась ему каждую ночь. Особенно, глаза её. В них было столько тайны, столько неги, что Вася вдруг стал исполнять на гармошке странные увертюры собственного сочинения. Беда, правда, в том, что Ниночка совсем не ходила на гулянья. Ведь она - будущий педагог. А педагоги обязаны подавать пример высокой морали и нравственности. Желанный плод был запретным, а потому - притягательным!