Подхваченный водоворотом Монах расслабился и плавно опустился на дно. Несмотря на довольно сильное течение здесь сильно и неприятно пахло тухлятиной, гнилой древесиной и несвежей рыбой.
В стороне от центра воронки было поспокойнее - в темно-зеленой полумгле размеренно колыхались заросли лохматых зеленых водорослей, похожих на хвощи, к толстым стеблям кувшинок, устремлявшимся вверх к свету, лепились спиралью закрученные раковины улиток-прудовиков. Из темного ила проглядывали желто-коричневые раковины перловиц и золотистые круглые «пуговицы» катушек.
Наполовину скрытые илом коряги Монах принял поначалу за обитателей омута, а лениво проплывшего мимо гигантского сома - за водяного. Однако огромная рыба равнодушно проследовала мимо, не выказав к новенькому должного интереса. Следом промелькнула стайка мелких серебристых рыбок, подгоняемая красноперым окуньком.
Монаху не доводилось раньше бывать на дне.
Дышалось ему легко - этим он был обязан одной из особенностей, проявившейся после полученной от упыря рваной раны.
В глазах немного двоилось от ряби, и сидящая на плоском валуне баба в летах слегка расплывалась. Выглядела она устрашающе - насквозь промокший сарафан облепил рыхлое тело, на торчащих из-под него синюшного цвета ногах не хватало пальцев, длинные смахивающие на проволоку волосы почти полностью занавешивали раздувшееся лицо и осоловелые рыбьи глаза. Баба возила по волосам деревянным гребешком, тщетно пытаясь разделить спутанные пряди.
При появлении Монаха она завозилась, собираясь сползти с камня, но сбоку раздались звучные шлепки - взбаламучивая ил по дну ползло переваливающееся нечто. Монах не сразу разглядел, что под рваным армяком и сплетенной из куги шапкой скрывается дряхлое человекоподобное существо.
- Чууую... гооостя... Чууую... гооостя... - голос старика оказался неожиданно жирным, текучим.
Баба неуклюже поковыляла ему навстречу, помогла подняться, подставив круглое плечо. Утвердившись на тонких длинных ногах, водяной, а это был он, уставил на Монаха белые глаза без зрачков и шевельнул короткими плавниками, расположенными на месте ушей.
- Меееченый... чего наааадо?.. зачем пришееел?
Монах счел необходимым поклониться и поглаживая привычно засаднивший шрам, передал водяному привет от мельника.
- Чтоб его раки разорвали! - недовольным котом фыркнул старикашка, перестав тянуть гласные. - Обманул меня, стервец! Подсунул в обмен на топор чучело из соломы!
Баба подвела его к камню, помогла усесться, подсунула под спину для удобства ком серых осклизлых водорослей.
- Чего зенки пялишь? Ослаб я после спячки. Давно жертв не получал. Ты вон тоже ничего не принес...
- Отчего же. Принес гостинец. - Монах выразительно тряхнул корзинкой, из которой торчала берестяная бутыль.
- Так давай! - водяной протянул перепончатые трехпалые ладони, но Монах быстро завел руку с корзинкой за спину.
- Позже, отец. Есть у меня к тебе вопросик.
Переданная в дар мельнику Агашкой березовица была настояна на хмелю и полыни, а донная нечисть не любила и боялась эту траву. Поэтому Монах решил придержать ее на всякий случай, поскольку водяному не доверял.
- Дразниться удумал? - негодующе взбулькнул старикашка. - Не погляжу, что меченый - напущу на тебя русалок!
Эта мысль, видимо, очень ему понравилась: заквакав лягушкой, водяной принялся шлепать по воде ладонями и подсвистывать.
Почти сразу, откликнувшись на зов хозяина, из-за водорослей потянулись русалки.
Они ничем не напоминали описанных в книгах и изображенных на картинах призрачных прекрасных дев: высокие и низкие, худые и толстые, со спутанными нечёсаными волосами все как одна имели рыхлую синюшную кожу и мертвые пустые глаза. Растянув в улыбке безгубые лягушачьи рты, русалки дружно повернулись к Монаху и завели бессловесную монотонную песнь. По мере того, как нарастал звук - усиливалась и боль, отдающаяся от шрама в голове.
- Уйми своих красавец, хозяин, - не выдержал Монах. - Не в опере же! И вообще - мне больше по нраву танцы.
- Будут и танцы! Они поведут, ты подхватишь. Кхе-хе-хе... - водяной почесался и махнул русалкам. - Потешьтесь, бабоньки. И меня потешьте. Давно ко мне людишки не попадали. Заскучал...
- Ты это прекрати, хозяин! - заподозрил неладное Монах. - Я сюда не танцевать пришел.
- Сперва потанцуешь. Потом - защекочут... - продолжил ворковать водяной. - Прислуживать мне станешь. Прежние-то служки почитай полностью разложились.
- Погоди, хозяин! Дело у меня к тебе! - заторопился Монах, но русалки оттеснили его от водяного, потянулись к лицу холодными пальцами с отслоившимися ногтями, принялись дергать за волосы и щипаться.
- Наш, наш, нашшш... Будешь с нами, с нами, с нами!..
Защитная опояска с хевсурским узором против них почему-то не сработала, и Монаху пришлось отбиваться прутом. С противным чавканьем тот ударялся о лица и тела, и по сторонам брызгало вонючим: ошметками кожи, кусочками полусгнившей ткани, размазанными от ударов белыми личинками.
Несмотря на понесенный ущерб, утопленницы не отступали, и тогда на помощь Монаху пришла свитая Агашкой из соломы куклеха. Выскочив из корзинки, задорно завертелась юлой, замелькала среди водорослей, удаляясь все дальше, и русалки потянулись следом, потеряв к Монаху интерес.
Доносящееся со стороны камня довольное бульканье смолкло. Водяной покряхтел, пуская пузыри и милостиво махнул перепончатой дланью:
- Повеселил, меченый. Зарос я ряской от скуки. Нету здесь обчества. Бабы как были дурами, так и осталися. Только и знают, щекотаться, сплетничать да за мельником подглядывать. Болотник, бывает, что захаживает. Но редко... Чего молчишь?
- А что говорить? - передернул плечами Монах. - Я к тебе со всем уважением. С подарочком. А ты сразу русалками затравил!
- Так давай! Давай подарочек! - нетерпеливо заклокотал водяной.
- Э, нет, хозяин. Сначала поговорим. Есть у меня к тебе вопросец.
- Поговорим. - покладисто согласился водяной. - Только ты, дорогой гостенек, по обычаю сперва откушай моей еды да отпей из моей чаши.
Он хлопнул в ладони и скомандовал:
- Подавай, Мамуся!
Тенью застывшая за камнем баба-утопленница отмерла и полезла под корягу.
- Гостеприимство твое известно далеко за пределами мельницы! - отвесил комплимент Монах, про себя лихорадочно соображая, как откреститься от навязанного угощения. - Епимах Василич говаривал...
- И слышать про мельника не хочу! Задери его раки! - вскинулся водяной. - Какой год жертву нормальную принести не может. А обещался!
- Между нами говоря, я его на брехне поймал, - сменил тональность Монах.
- Это на какой же? - выпучился бельмами водяной.
- Говорил, что его прабабка у тебя в омуте прижилась. И будто бы первейшая пряха, даже из обычной паутины может полотно выткать.
- Так и есть. Не сбрехал Епимах. У меня его прабабка. Сперва за русалками следила. Теперь уж не выходит. Одряхлела.
- Откуда не выходит?
- Да из норы. И полотно при ней. Паутинное.
- Не верю, хозяин. Ну какое полотно из паутины? Ее только коснись - разорвется. Не может такого быть.
- А я говорю - может! - водяной притопнул тонкой ногой и покачнулся. - Так и быть. Сведу тебя с ней. Пущай покажет мастерство. Но сперва - поешь!
Мамуся как раз показалась из-за коряги, держа перед собой сплетенное из стеблей камыша подобие подноса с выставленной по середине деревянной чашей. Позади нее вперевалку брела черепаха, на панцире которой помещался поддон побольше. Две юркие рыбы крутились рядом, следя за тем, чтобы он не соскользнул.
- Отпей, гостенек, медовухи! С моей пасеки медок! От моих пчел! - похвалился водяной.
Мамуся приблизилась, и на Монаха повеяло смрадом разложения. С трудом удержав лицо, он принял чашу и поклонился. Но отпивать не стал - сделал вид, что заинтересовался пчелами:
- Никогда не слыхал, чтобы у водяного пасека была!
- Была - и есть!
- Ой, не верю, хозяин! Ну какие пчелы на дне? Им же простор нужен. Цветы.
- Зачем на дне? На земле! Там и простор, и цветы. Мне один пчеловод должен. Вот медом и отдает.
- Так то, значит, не твоя пасека, а пчеловода! - поддразнил водяного Монах, размышляя как бы незаметно избавиться от медовухи. Под взглядом замершей за спиной водяного Мамуси это было сложно.
- Моя! - провыл водяной. - Кукушку я дал! Подсказал, как в отдельной колоде её держать, чтобы никто не прознал да не увидал. За ней и рой прилетел да прижился. С тех пор дело и пошло. Мед поровну делим. Он не приторный. Почти не сладкий. И соты глазу отрадные - без крестиков, кругляшами.
- Чудеса! - восхитился Монах. - Что за кукушка такая волшебная?
- Тебе зачем? Тоже договор заключить хочешь? - оживился водяной.
- Просто интересуюсь.
- Пей лучше медовуху. Чтобы до донца! Закусывай жабьей икрой. Пробуй раков! Хромый Петро за ними на дальнюю речку ходил. В Гнилуше большие водятся, хвостища в полруки! И пиявок принес из Глухого болота. Сочных. Отъевшихся. Ткни - кровушка так и брызнет. При нем бесовки их снимали с охотника, что в топи увяз. Дааа... Болотнику веселее живется - у него и жены справные, и анчуток в услужении целый рой. И народец в лес все время похаживает да на болото забредает...
Водяной пригорюнился. Колпак из куги съехал на глаза. Пока он поправлял его с помощью Мамуси, пока жаловался на отсутствие помощников, Монах незаметно выплеснул медовуху в заросли невысоких курчавых водорослей и отер губы, выразительно причмокнув.
- Один только помощник и остался. - сетовал водяной, выдирая из бороды запутавшуюся рыбешку. - А сколько их было! Пальцев не хватит перечесть! Кто сам тонул. Кого-то лихие людишки на дно отправляли. Да и я караулил в камышах, за ноги утаскивал к себе. Да... были, да все выслужились. А новых нету. И мельник договор не исполняет!
- Спасибо, хозяин! - Монах выразительно прокашлялся и поставил пустую чашу на дно. - Хороша твоя медовуха.
- А я говорил, что хороша! - довольно проквакал водяной. - Чувствуешь, как в голове взыграла?
- Не то слово, хозяин, - усмехнулся Монах и выразительно провел рукой по макушке.
- Теперь раков ломай да пробуй. В хвостах мясо сладкое, белое!
- Сварить бы их, - Монах покосился на поддон, где копошились черные крупные раки.
- Да где ж ты тут сваришь? И зачем? В сыром виде завсегда вкуснее.
- Может и вкуснее, - не стал спорить Монах. - Уговорил. Попробую. Но только после того, как покажешь чудо-пряху!
- Да на что там смотреть... - досадливо скривился водяной. - Но раз обещал - что ж, покажу. Отведи его к яме, Мамуся.
Утопленница послушно побрела сквозь водорослевый лес. Монах продирался следом, стараясь держать дистанцию и удивляясь с какой легкостью Мамуся лавирует среди упругих плотных стеблей.
Они шли недолго - до круглого лаза под берегом, вход в который почти зарос незнакомыми водяными растениями-метелками. Махнув в сторону лаза, Мамуся плюхнулась в ил и застыла. Монах обрадовался, что она останется снаружи - он уже едва выносил распространяющий от утопленницы запах разложения.
Узкий короткий тоннель окончился небольшой пещерой. Внутри было зябко и практически темно. Лишь от стен распространялось слабое фосфоресцирующее свечение - там наросли гроздьями странные шарики, отдаленно смахивающие на ягоды винограда. В углу на плетенном коврике сидела сморщенная древняя мумия в платке и длинной грязной рубахе. С шеи уныло свисал вылепленный из глины колокольчик - считающийся надежной защитой от нечисти оберег.
Прабабка мельника разительно отличалась от прочих утопленниц. Маленькая, скрюченная, иссохшая до костяка. Остатки коричневой кожи лохмотьями свисали с черепа, глаза давно выели раки, нос ввалился, желтые отлично сохранившиеся зубы казались огромными на контрасте с маленькой головой.
Появление Монаха она восприняла равнодушно. И он, прежде чем заговорить, прошелся по пещере, пытаясь разглядеть в полумгле что-нибудь интересное. Несколько плоских камней, пучки буро-коричневых водорослей, скорлупки от раковин, мелкие косточки, смахивающие на куриные, лежащая на боку бочка без дна из позеленевшей древесины с выглядывающими изнутри истлевшими кусками чего-то непонятного не привлекли его внимания. Разве что заинтересовало деревянное веретенце, особняком торчащее из ила. Но когда Монах наклонился за ним - позади проклацало предупреждающе: «Не... трожь!»
Прабабка мельника медленно покачивала черепушкой, и в глубине пустых глазниц трепетало тусклое зеленоватое свечение. Челюсть опадала и поднималась, будто кто-то дергал ее за ниточки, зубы выстукивали по слогам угрожающее: «Поди... вон... вон... вон... пока... на... клубки... не... размотала!»
- Понял. Принял. - Монах выставил перед собой пустые ладони и решился на комплимент. - Миленько у вас... ммм... эклектично...
- Поди... вон... размотаю... - зеленое свечение в бабкиных глазницах сделалось ярче, от него протянулись две тонкие полосы к веретену.
Деревяшка задергалась и, вывернувшись из ила, взлетела под потолок пещерки. А потом резко подалась вниз - зависла перед Монахом, нацелившись ему в лоб.
По шраму словно процарапали гвоздем, боль отдалась в голове, прокатилась по телу. Последовал плавный толчок - и стены пещеры закружились. Освобожденные из хвоста волосы зависли над головой, потянулись к веретену...
Защитный пояс вновь не сработал, пришлось отбиваться от веретена все тем же березовым прутом. Вращающийся волчком Монах слепо размахивал им перед собой и выкрикивал имя мельника.
- Внук... Епимах... привет вам шлет! Скучает... Любит... Епимах Василич...
Прабабку эти откровения едва ли затронули - она давно утратила связь с родом и забыла про своих. Вместо них помог березовый прут. Он всколыхнул в старой мумии отголоски чего-то забытого, важного, и утоплая вытянула вперед костистую лапу, проскрипела просительно:
- Дай... мне... дай...
Верчение прекратилось. Монах привалился к стене, обхватив голову руками. Под волосами горело. Ощущения были такие, будто с него только что пытались содрать скальп.
- Опасная вы дама... - плавающие перед глазами зеленые круги мешали видеть, и Монах прозевал момент, когда прабабка появилась рядом.
- Дай... - она попыталась ухватиться за прут. - Дай... мне... нужно...
- Соскучились по березкам? - Монах поднял ветку над головой. - Я не жадный. Могу и отдать. Предлагаю взаимовыгодный обмен - я вам ветку, вы мне паутинное полотно. Ваш внук сказал, что вы можете сплести такое.
- Паутинное?.. Могла... Плела... Да нет больше паутины...
- Так я добуду... - Монах вспомнил про болтающуюся среди водорослей паутину в прозрачном пузыре. Он видел такую, когда осматривал дно.
- Нужна оттуда... - прабабка мельника подняла высохший черный палец кверху. - Чтобы под солнцем плелась, чтобы ветром обвевалась...
- Могу и оттуда принести... - Монах осекся, сообразив, что паутина в воде не тонет и пронести ее на дно у него не получится.
Вот же непруха! И сюда паутину не доставить, и бабку наверх не транспортировать - она точно не выдержит переноса. Да и не согласится покинуть пещеру-убежище.
- Было полотно... было здесь... ищи... - прошелестело над ухом. - Найдешь - заберешь... а мне ветку... березку...
- Я быстро! Сейчас! - от такой новости Монах воспрял и снова прошелся по пещере. Первым делом потянул бочку, но та намертво приросла ко дну. Пришлось выгребать содержимое руками - под пальцами мягко противно почавкивали гнилые тряпки, скрученные в жгут скользкие водоросли, непонятные черные комки, полуразложившиеся рыбные тушки. Потом Монах заглянул под валуны, вооружившись створкой от раковины, покопался в иле. Снова пополз вдоль стены, ощупывая каждый миллиметр рыхлого грунта и между плетеным ковриком, на котором вначале восседала прабабка, и дном заметил узкую ржавую полосу. Это оказалась крышка от железного сундучка, зарытого в ил.
Сердце подпрыгнуло, и Монах едва удержался, чтобы не поступить точно так же.
Неужели повезло? Неужели то, что он ищет находится внутри??
Не спеша, помогая себе импровизированным совком из половинки раковины, Монах принялся откапывать драгоценную находку. Прабабка не мешала, стояла поодаль, бормоча испорченным телефоном про березовую ветку.
- Будет вам ветка! Дайте срок... - пыхтел Монах, отбрасывая по сторонам липкие пласты ила. - Будет вам кофе... будет и какава...
Освобожденный сундучок показался подозрительно легким. Монах откинул крышку и едва не заорал при виде пустоты внутри. И лишь спустя секунду различил в одном уголке слабое серебристое подрагивание - там, почти невидимый, лежал мягкий полупрозрачный комочек, похожий на кокон бабочки.
Вот оно!
Есть!
Монах бережно вынул комочек и покачал в ладони. Разворачивать не стал, упрятал на дно кармана.
- Дай... - просипело позади. - Дай... ветку...
Мумия стояла так близко, что он отчетливо видел каждую трещинку на черепе, мелкие зазубрины на желтых зубах, плещущие в глазницах огоньки. Пахло от нее не противно, а странно - старыми запертыми помещениями, пыльными книжными полками, много лет провисевшими на чердаке охапками сухих цветов.
- Дай... - она терпеливо ждала, протянув к Монаху руку. Пришлось наклониться, поднять прут и осторожно вложить в ее пальцы.
- Березина... белотелая... навье деревцо... - забормотала прабабка, жадно ощупывая прут. - Вот и свиделися... приму теперь покой...
Монах не стал ждать, что последует дальше и тихо выбрался из пещеры.
Рядом с Мамусей увидел высокую крепкую странно знакомую фигуру. Монах осторожно обошел её и вздрогнул, когда та повернула к нему голову.
- Что дернулся? Похож? - осклабился водяной, поправляя пиявку на щеке. Раздутая кожа заколыхалась студнем, собранные в хвост зеленые волосы взметнулись.
- Шрама не хватает, - Монах критически оглядел свою неудачную копию. - И для чего этот маскарад?
- А ты будто не ведаешь? - удивился водяной.
- Чесслово - не знаю, - Монах из последних сил соблюдал пиетет.
- Дак принято так. Каждый раз, когда ко мне приходит свеженький утопленник, я принимаю его вид. Хочу порадовать бедолагу.
- Что-то я не вижу здесь свеженького утопленника... - Монах постарался говорить беззаботно.
- Так вот же он. Прямо передо мной! - водяной расхохотался, и вода вокруг него пошла пузырями.
- Промашка вышла, живой я, отец. Живехонький. - Монах оттолкнулся от дна ногами и попытался всплыть, но щиколотки крепко обхватили жесткие пальцы.
- Так это ненадолго. Куда наладился, торопыга? Без прута тебе отсюда не выбраться. Да и зачем тебе наверх? Здесь хорошо, покойно. Бабы под боком. Выбирай какую хошь!
- У меня там невеста... - соврал Монах, и водяной довольно забулькал.
- Сманим и ее! Люблю молодых и свежих! Ты, паря, не дурак! Сделаю тебя своим приближенным. Лунными ночами под корягой байки сказывать станем, былое вспоминать да медом угощаться.
- А если откажусь? - Монах высвободился из захвата и потер засаднившую на щиколотках кожу.
- Без прута тебе не выплыть...
- Не выплыть... - согласился Монах и потянул из корзинки берестяную бутыль. - Пришла пора выпить за знакомство, хозяин. Здесь березовица. Выдержанная. Крепкая. Специально для тебя приберег.
- Давай же. Давай! - водяной выхватил плетенку и, выколупнув пробку, опрокинул содержимое в пасть. Замер на секунду, выкатив бельма - и задымился! На коже стали наливаться красным огромные пузыри.
- П-п-полынь подсунул, окаянный! Горю! Жжется! - взревел водяной басом и начал ввинчиваться в ил.
- Полынь, полынь подсунул! Догадался! Полынь припас! - зашептало отовсюду и из-за водорослей к Монаху побрели утопленницы-русалки. Они протягивали в нему руки и гудели восхищенно. - Молодой... молодого хотим... Будь с нами... будь с нами... будь с нами... Не люб старый нехристь... молодого хотим...
Оттолкнувшись ото дна, Монах рванулся прочь, быстро поплыл к похожему на смерч водовороту, и возглавляемые Мамусей русалки бросились следом. Они почти нагнали его у бурлящей полосы, но схватить не смогли - Монах успел встряхнуть перед собой сложенное в комочек полотно и ворвался внутрь воронки. Паутина распласталась над головой широкой полосой, стремительно заскользила вверх, унося беглеца за собой. Перед глазами поплыли черные круги, в ушах загудело и, почти теряя сознание, Монах выскочил пробкой на поверхность, угодив в объятия испереживавшейся Дуни и встревоженного мельника.