День, когда Франция забыла, что ненавидит себя
4 августа 1914 года. Париж. В зал парламента, где вечно все спорят, входит Раймон Пуанкаре. Он произносит речь. И все те, кто раньше выступали против друг друга, аплодируют.
Как так вышло? Как страна, где за последние десять лет сменилось два десятка правительств, где армию лихорадило от "Дела Дрейфуса", а церковь отделили от государства, вдруг стала монолитом?
Да, перед лицом врага единство свято. Но враг-то был не у ворот. Немцы ещё только вяжут рюкзаки где-то под Кёльном. А внутри страны уже произошло убийство. 31 июля фанатик-националист Рауль Вилен стреляет в лидера социалистов и главного антимилитариста Европы – Жана Жореса.
Так почему смерть человека, который мог остановить войну, только подлила масла в огонь "священного единения"? Почему социалисты, оставшись без вождя, вместо того чтобы мстить правым, пошли в окопы плечом к плечу со своими вчерашними врагами?
Поговорим о том, как страх перед внешней угрозой стал лучшим клеем для треснувшей нации.
Убийство Жореса – выстрел, который должен был расколоть Францию, но спаял её
Вечер 31 июля 1914 года. Мобилизация ещё не объявлена. Жан Жорес, лидер социалистов и совесть европейского пацифизма, сидит в кафе "Круассан" на улице Монмартр, ужинает, а рядом были коллеги по газете. Последние дни он был на пределе, метался между Брюсселем и Парижем, пытаясь скоординировать действия европейских социалистов, чтобы ответить на войну всеобщей забастовкой. Немецкие товарищи уже дали слабину, но Жорес ещё верил, что здравый смысл восторжествует. Но он не успел.
В 21:40 к открытому окну кафе подходит некто Рауль Вилен, 29 лет. Достаёт револьвер, два выстрела, пуля попадает в голову. Жорес умирает почти мгновенно.
А кто вообще этот Вилен? Если вы думаете, что какой-то озлобленный люмпен или полусумасшедший, то мимо. Вилен был студентом-археологом из Школы Лувра и членом Лиги молодых друзей Эльзаса и Лотарингии, помешанный на идее "национального возрождения". Он искренне считал, что Жорес – агент Берлина, который своей проповедью мира он разоружает Францию перед лицом германской угрозы. Психбольным его не признали. Суд через пять лет оправдает его под предлогом его глубокого патриотизма. Свидетели защиты восхваляли личность Виллена, рассказывали, что он рос без матери, что он хрупкое и таинственное существо, глубоко патриотичный человек, который, по словам одного из свидетелей, думает лишь о двух вещах: "Об Эльзасе, о Лотарингии и законе "О трёх годах"."
Казалось бы, убит лидер самой мощной социалистической партии Европы (у SFIO тогда было больше 100 тысяч членов), человек, за которым шли профсоюзы. Это же готовая гражданская война! Париж должен был взорваться баррикадами. Ан нет.
И вот тут начинается самое интересное. Вместо того чтобы обвинять "правых убийц" и призывать к восстанию, социалисты... приходят в правительство. Почему? Да потому что Вилен обезглавил антивоенное движение в самый критический момент. Жорес был единственным, кто мог скрестить шпаги с премьером Вивиани и президентом Пуанкаре в парламентской дуэли. Он был харизматиком и голосом трибуны. После его смерти вожаком стаи некому стало вести антимилитаристскую линию. Остались растерянные функционеры.
И вот тут власть сыграла гениально. Пуанкаре моментально пишет письмо с соболезнованиями, называя Жореса "великим французом". Вчерашние противники становятся друзьями посмертно. Похороны Жореса (кстати, они состоятся аж через несколько дней, 4 августа, уже на фоне начала войны) превращаются в траурную церемонию, которая перерастает в патриотическую манифестацию. А газеты выходили с заголовками по типу "Жорес мертв! Да здравствует Франция!"
Кстати, о газетах. Их тираж взлетел до небес. L'Humanité (газета, основанная Жоресом) вышла с траурной рамкой, но призвала к единству нации перед лицом агрессии. Это был переломный момент. Социалисты, которые ещё 30 июля клялись, что не дадут ни одной монеты на войну, 3 августа голосуют за военные кредиты.
Жорес, который был пацифистом до мозга костей, своей смертью дал старт войне, которую так ненавидел. Ирония судьбы, не иначе! Но давайте дальше, как же удалось затолкать в один окоп марксистов и монархистов?
Механизм "священного единения". Как классовую ненависть заменили на священную
Итак, Жорес в могиле, социалисты в растерянности, а кайзеровские войска уже топчут нейтральную Бельгию. Французское правительство не теряет ни минуты. 4 августа президент Пуанкаре зачитывает послание к парламенту, где впервые официально звучит термин Union Sacrée – "Священное единение".
В кабинет министров национальной обороны, сформированный Рене Вивиани, входят люди, которых ещё месяц назад в Елисейском дворце считали врагами государства номер один. Социалисты Жюль Гед и Марсель Самба получают портфели, Гед становится министром без портфеля, а Самба – министром общественных работ. Гед, между прочим, тот самый ортодоксальный марксист, который ещё в 90-х годах XIX века призывал рабочих к интернациональной солидарности против буржуазии. И вот он сидит в одном кабинете с генералами и банкирами.
Как такое стало возможным? А вот как, власть сыграла на чувстве страха и чувстве долга одновременно. Социалистам объяснили, что либо они с властью, и тогда Франция выживет, либо они против власти, и тогда Германия превратит Париж в прусскую казарму, а профсоюзы разгонят уланы. Выбор, как говорится, без выбора.
Но и это ещё не всё. Самое забавное (или трагичное, с какой стороны посмотреть) произошло с церковью. Напомню, что всего за 9 лет до этого, в 1905 году, Франция приняла закон об отделении церкви от государства. Клерикалы и антиклерикалы ненавидели друг друга лютой ненавистью. И что мы видим в августе 1914-го? Епископы призывают молиться за победу республики, а антиклерикал Пуанкаре (сам он, кстати, убеждённый рационалист) не возражает, когда капелланы благословляют полки, уходящие на фронт. Папа римский Бенедикт XV, которого ещё недавно французские радикалы называли "ватиканским пауком", призывает католиков защищать Францию.
А что, если бы немцы дали Франции ещё месяц? Если бы вторжение задержалось? Ведь это единство держалось на острие ножа. 4 августа парламент единогласно голосует за военные кредиты, за введение осадного положения и цензуру. Законы, ограничивающие свободы, проходят как по маслу.
Но давайте без иллюзий. Это был очередной брак по расчёту под дулом пистолета. Клемансо, который терпеть не мог социалистов и не доверял церкви, сказал тогда:
"Есть только одна вещь, которая объединяет французов – опасность".
Но был ещё один слой этого "пирога" – профсоюзы. Всеобщая конфедерация труда (ВКТ), которая ещё в 1912 году грозила всеобщей забастовкой в случае войны, 4 августа публикует манифест: "Никаких раздоров. Враг у границ. Нужно идти и защищать республику". И простые рабочие пошли.
Идеология победы. Как "варваров» сделали спасителями республики
А теперь давайте заглянем в голову обывателя августа 1914-го. Ещё вчера он читал в газетах о том, что католики хотят задушить республику, а социалисты – продать Францию Германии за марксистские идеалы. Сегодня все газеты пишут одно и то же "Цивилизация против варварства". И это сработало.
Война была продана народу как война оборонительная, республиканская и даже революционная. Социалистам объяснили, что защищают республику от прусского милитаризма, а монархистам, что от тевтонского нашествия. И те, и другие остались довольны.
Кстати, о терминах. Немцев теперь официально называют не иначе как "боши" – сокращение от "эбош" (эбош по-французски "башка", а в жаргоне - ругательство, вроде нашего "тупоголовый"). В прессе уже во всю рисуют карикатуры на немцев.
1 августа 1914 года, когда объявили мобилизацию, на призывные пункты явились 96% военнообязанных. Представляете? Только 4% уклонистов и это при том, что ещё в 1913 году антимилитаристская агитация в армии была колоссальной проблемой. Уклонялись от службы тысячами. А тут – 96%!
Вот вам и цена вопроса. Французский крестьянин, который ненавидел налоги и боялся потерять свой надел земли, вдруг понял, что если придут немцы, землю отберут без всяких налогов. Рабочий, который боялся локаутов и штрейкбрехеров, вдруг осознал, что немецкий капиталист будет хуже своего.
И тут мы подходим к главной трагедии этого "единения". Оно зиждилось на вере в короткую войну. Все верили, что солдаты вернутся с победой к Рождеству. "Дух наступления" (élan vital), который проповедовал Фош, стал официальной военной доктриной: только вперед, только штыковая, только яростная атака. Никакой обороны, никаких окопов, все это недостойно французского солдата.
Это убеждение оказалось самым дорогим. Уже через две недели, в Приграничном сражении, французская армия, движимая этим самым "духом", попрет на пулеметы и пушки немцев. Результатом стали десятки тысяч убитых в первые же дни. "Священное единение" было не столько единением нации, сколько единением вокруг мифа о молниеносной победе.
А теперь давайте подведем черту. Что мы имеем в сухом остатке? Страну, которая за считанные дни превратила классовую ненависть в патриотический экстаз. Но насколько прочным был этот фундамент?
Триумф и цена "Священного единения"
Итак, август 1914-го стал звездным часом французской политической элиты. Пуанкаре и его команда сделали, казалось, невозможное, когда страна, где кипела гражданская война идей, вдруг замерла в едином порыве. Убийство Жореса, которое должно было стать детонатором, наоборот, обезглавило антивоенное движение. Социалисты вошли в правительство, епископы благословили солдат, а профсоюзы забыли о забастовках. Союз врагов стал "священным".
Но это единение было куплено слишком дорогой ценой. И цена эта – отказ от критического мышления. Французы поверили в сказку о "короткой победоносной войне". Они поверили, что "дух наступления" сметет пулеметы. Они поверили, что немцы – варвары. И эта вера сыграла с ними злую шутку.
Уже через две недели, в Пограничном сражении (14-25 августа), французская армия потеряет убитыми и ранеными около 260 тысяч человек. 22 августа, войдет в историю как самый кровавый день в истории французской армии – за сутки выбыло из строя 27 тысяч солдат. Разбитые части будут отступать до самой Марны, а правительство в панике сбежит в Бордо.
И тут возникает главный вопрос, который я оставляю вам, читатели: а можно ли было сохранить это единство без самообмана? Могла ли Франция пойти на войну с холодной головой, а не с шапкозакидательскими настроениями? Или "священное единение" возможно только тогда, когда народ ослеплён пропагандой?
Для меня лично ответ неочевиден. С одной стороны, без этого психологического подъема армия просто развалилась бы под первыми же ударами. С другой – именно слепая вера в наступление привела к чудовищным потерям, которые потом, к 1917 году, выльются в мятежи и массовое дезертирство. То есть единство 1914-го само посеяло семена раскола 1917-го.
Как бы там ни было, "Священное единение" стало великолепным примером того, как страх перед внешней угрозой способен сплотить даже заклятых врагов. Но помните, что ничто так не объединяет, как общий враг. И ничто так не разрушает единство, как затяжная война, которая ломает все иллюзии.
А пока – спасибо за внимание. Делитесь мнением в комментариях: как думаете, надолго ли хватило бы этого единства без цензуры и военного положения?
Если труд пришелся вам по душе – ставьте лайк! А если хотите развить мысль, поделиться фактом или просто высказать мнение – комментарии в вашем распоряжении! Огромное спасибо всем, кто помогает каналу расти по кнопке "Поддержать автора", а также благодарность тем, кто поправляет/дополняет материал! Очень рад, что на канале собралась думающая аудитория!
Также на канале можете ознакомиться с другими статьями, которые вам могут быть интересны: