Дом их стоял к речке тыльной стороной. Из окна спальни открывался вид на реку и заречье вплоть до далёкого берега, таящегося в сизой утренней дымке.
Аня однажды проснулась рано. К ней приходила мама. Только была она за высокой стеклянной стеной. Она очень хотела обнять ее и искала, где кончается это безграничное стекло меж ними.
И мама хотела обнять ее. Руки мамы тонкие, с прозрачной кожей и голубыми веточками вен ощупывали стекло с той стороны, тянулись к ней. А она водила ладонями по стеклу и искала его конец.
Аня проснулась, села в постели. Она никак не могла понять, чем же не угодила тете Насте. Болезненно и настороженно вслушивалась она в их разговоры, пытаясь вникнуть. Понимала одно – тетя Настя не любит ее за что-то. Но вот за что? Что плохого сделала она ей? Баба Таня велела быть приветливой, и она старается изо всех сил.
Она уже и курятник взяла на себя, и полы моет, и за Любой игрушки собирает только она. И все равно тетя Настя сердится.
Сашка звал ее в свою комнату. Уступал. Сказал, что сам будет спать в горнице. А тетя Настя так на него стрельнула глазами, что Аня замотала головой – нет, нормально ей и с бабой Таней спится. Хорошо даже. Баба Таня много знает, вечерами ей рассказывает, как жили раньше в деревне.
Особенно Аня полюбила кухню. Готова была вместе с бабой Таней торчать тут день и ночь. И почему они с мамой никогда не стряпали? Это же так чудесно.
И баба Таня сказала, что начала она округляться – радовалась. Аня и сама видела – волосы вдруг начали виться локонами у висков. Особенно после бани.
Она сидела в предбаннике, ждала, когда напарится бабушка и вспоминала свою рыжую городскую ванну с холодной водой. Вспоминала маму, ещё здоровую, веселую и деловую.
– Иди, поросенок, будем внутри тебе девочку искать, – шутила она.
Аня скучала по маме. Когда ж она выздоровеет?
***
Но однажды в школьном коридоре поймал Сашка свою новую родственницу. Она бежала по коридору со стеклянными глазами, не видела никого вокруг.
Он схватил ее за руку.
– Ты куда это?
Она не узнавала его, вырывалась. Тогда он выхватил у нее портфель, тряхнул за плечи сильно. Взгляд ее наконец сфокусировался.
– Это неправда. Она не умрет, – произнесла Аня приглушённо.
– Кто? – поднял брови Саша.
– Мама...
– Так, а ну пошли...
Звенел звонок, но он тянул ее за школу, за кусты сирени.
– Они... они сказали, что мама твоя была любовницей папы. А моя – страшная и черная, и что она скоро умрет. И поэтому... поэтому ... Она не умрет! Они врут! Мне надо ехать! – она рванулась.
– Да стой ты, – вернул он ее, дёрнул за руку, – Стой. Не надо никуда ехать. Кто сказал? Впрочем... В общем, Ань. Дядя Миша ведь с мамой ...в общем, он нам, как батя был, а матери, как муж. Понимаешь?
– Как это?
– Так. Думаешь, мне легко было? Я ещё младше тебя был, когда такие слухи пошли, что женат он. Дрался тогда в кровь. Ну, а потом...
– А что потом?
– Не знаю. Привык что ли. Сначала спрашивать их не мог, а потом дядя Миша говорил, что на работу уезжает. Я и верил. Мне казалось, что он мать по-настоящему любит, а больше никого. Я и тебя сначала возненавидел, когда понял, кто ты есть.
– Меня? А за что?
– Вот именно, что не за что. Они сами там накуролесили, а нам... А нам плохо.
– Мне к маме надо, – хмурилась Аня.
– Она болеет сильно. Бабка сказала, что совсем плоха.
– Она что? Она умирает?
Саша пожал плечами.
– Я не знаю. Может и выживет. А пока ты на этих дураков внимания не обращай. Если что, мне говори. Я разберусь.
– А с тетей Настей? Она же... Она же очень не любит маму и меня, наверное.
– Мать твою, может, и не любит. А тебя ... Не знаю. Может просто боится?
– Чего?
– Ну, растить ребенка – дело трудное. Вот и боится. Нас и так у нее трое, а тут ты ещё.
– Что же мне делать? – Аня совсем потерянная, опустила голову.
– Ты в детдом же не хочешь?
– Не хочу.
– Тогда живи у нас пока. Дураков не слушай. Бабка вон какая. Жалеет тебя. А мать отойдет. Она вообще-то добрая. Просто злится, что отец твой совсем к нам не ушел.
– А ты?
– Что я?
– Ты не злишься?
– А чего мне злиться? Я ж вижу, как стараешься ты. Не то что Галька... А ты давай – голову выше. Посылай их всех подальше, они и отстанут.
Аня успокоилась, вздохнула и кивнула. Посылать не умела, но слова Саши поддержали сейчас очень.
***
А ещё через неделю Насте пришло письмо. Увидела ее на улице почтальонша и сунула.
– Держи, письмо тебе из Воронежа.
– От кого?
– Написано – от Ольги Карповны Иванцовой.
Настя взяла письмо дрожащей рукой. Пришла домой и весь день его не открывала – так и лежало оно в кармане рабочего халата.
А вечером, когда все улеглись, надорвала конверт.
" Здравствуйте, Анастасия!
Пишу Вам по просьбе больной Ольги. У самой сил писать нет."
И опять.
"Здравствуйте, Анастасия!
Пишет тебе жена Михаила, а скорее – старая его родственница. Женой уж скорее была ему ты ..."
А дальше – о детстве их, о дворе, о родителях. Много о матери Миши. С уважением и лёгким грубоватым юмором. О том, как ездили они в горы, пели песни у костра. Как уезжал Миша к ним в Ефремово, а она делала вид, что не догадывается. О том, как выкручивался он, а потом в один момент вдруг признался.
Как иронизировала она над этим, а он краснел. Как предложила развестись, а он, жалея их, на развод не согласился.
"Судьба ошиблась, соединив нас. Мы должны бы были быть друзьями. Но видно суждено было родиться Аньке. Это Миша ее так назвал в честь его матери. Мне повезло, что он был рядом, а вот ему – нет. Ему повезло с тобой.
Я вот лежу, смотрю в окно. Такая весна пропадает!... "
А следом приписка:
" Ольга скончалась 26 апреля. Похоронена будет с мужем рядом. Отправляю Вам письмо. Александра."
Настя читала внимательно, мрачнела, ждала чего-то важного. Но дочитала письмо до конца и так и не поняла – зачем оно? Потом опять читала и читала письмо. Прочла раз десять. Никак не могла понять основного смысла. Там не было просьб, не было ничего значимого. Весна эта... При чем тут весна?
"Ему повезло с тобой" – хотела смягчить ее, чтоб дочку вырастила? Наверное... Но вопросов было больше, чем ответов.
Свекрови о смерти Ольги решила пока не говорить. На душе поселилась какая-то тревога и растерянность.
Раньше всё было ясно: внутри боролись минус и плюс. Тянуть ребенка ненавистной Ольги она не желала. Но и отправлять ребенка Михаила в детдом не хотелось тоже. Побеждало первое – это не ее ребенок, и почему она должна взваливать это на себя?
А вот теперь, после прочтения письма, озлобленность на соперницу – такая выплаканная ночами, сформировавшаяся давно, стройная, подтянутая и твердая, вдруг задрожала, как эти неустойчивые, сбивчивые и путаные фразы письма.
***
Они сажали картошку. Дело нелегкое.
Саша и Настя с лопатами в два ряда, а Татьяна – клала проросшую картошку в рядки. Земля влажная, сыпучая – самое время картошке. Ряд ложится ровный, красивый.
Говорили они в последнее время мало. Но ведь и молчать не дело. Начала Татьяна вспоминать прошлое, родителей своих, время военное. Говорили с Сашей. Настя молчала.
– Вот и старики наши так сажали, и мы... , – смотрела Татьяна на рядки с улыбкой.
– Но плохо ведь жили, скажи, баб..., – Сашка сейчас задавал много серьезных вопросов.
– Жили. Да, не легко. Но друг дружке помогали. И не напоказ, не натужно. По-другому не умели. Способ жизни был такой, условие – помогать друг другу.
– Это что ж за условие такое?
– Да не умею я сказать. Жалели, наверное. Говорили: "Он такой хороший. Такой хороший – несчастный". Получается любили его за возможность сделать счастливым что ли... Не умели жить спокойно, на чужую беду глядючи.
– Ну, это точно не про нынешних. Сейчас каждый норовит урвать, – Сашка копал и рассуждал.
– Так ить раньше стыдилися этого. Ловчить да унижать себя обманом не умели, да и позором считали. Вот и твои дед с бабкой, Царствие небесное, такими были. Добрые люди. Их вон старики до сих пор добрым словом поминают.
– И когда же все изменилось?
– Не знаю. Может, кажется просто, что изменилось. Хороших-то людей все равно больше. А мне кажется без доброты мы б и войну не выиграли. Как тогда друг дружке помогали. Ох! И детей любили, ласкали. Добрые и ласковые люди, чтоб из них вырастали. Чтоб пришли на смену другим – погибшим миллионам добрых и ласковых людей.
Настасья прислушивалась к разговору свекрови и сына и все думала о письме.
Когда закончили копать, шепнула свекрови.
– Померла мать Ани.
– Чего? Ох..., – баба Таня так и села.
Перекрестилась, прошептала:
– Померла, голубушка...
– А у тебя, как я посмотрю, все голубушки. Да? Одна я – злыдня.
– Да что ты, Настенька, какая ж ты злыдня? Разве я так подумать могла? Что ты!
Настя махнула рукой, села на скамью.
– Ладно, – чуть не плакала, – Пусть остаётся. Где документы ее? Надо официально оформить.
– Документы? Так лежат в шкафу... Лежат, – кивала Татьяна, ещё мало понимая, что ситуация переломилась.
А Настя утонула в ладонях и расплакалась. Уходила ненависть, ревность, обида – со слезами уходила.
Свекровь достала документы, наткнулась на письма Ольги. Они не были запечатаны. Настя прочла первое.
Читала и улыбалась. Оно не похоже было на письмо прощальное. Совсем не похоже. Такое жизнеутверждающее смешливое пожелание счастья для дочери.
И с того дня отношения меж ними, меж снохой и свекровью, наладились. Да вот только натянутость осталась. А все потому, что по-прежнему оставалась холодна Анастасия к Ане.
Вот и в баню теперь всех троих девчонок брала, и кормила одинаково, и ругала тоже. Но не обнимала, как своих, не ласкала.
Вечером то Сашку чмокнет, то Галюню с Любой к себе прижмёт. А Аня все сидит на руках со светло-палевым котом Тишкой, и он принуждает его ласкать и гладить.
Так ведь не потребуешь любви, не прикажешь...
А Аня старается. Уже научилась доить корову Москву, встречает ее с пастбища. И в деревне к ней привыкли.
Добрая девочка, в отца. Москва и та ее полюбила.
О смерти матери ей не говорили.
***
Но однажды пропала вдруг Аня. Время – вечер, а ее нет. Хватились, а нет уж давно.
Побежала Татьяна на ферму к Насте, в тот день задержались они. Настя рванула домой, Татьяна за ней не успевала.
А потом выскочила Настя навстречу с перепуганными глазами:
– Мам, она письмо прочла! Она про мать узнала! Я, дура, его в Лермонтова засунула, и забыла. А она спрашивала его стихи, в школу надо...
– Как же так-то? Как?
Настя посмотрела на растерянную и расстроенную свекровь – поняла, что не помощница та. Помчалась на поиски. По деревне искали ее пацаны во главе с Сашей.
Куда могла деться? Поехала домой?
Настя помчалась на остановку, на трассу. Уже темнело, над землёй повис туман. Бежать далеко. Но она неслась. Белый платок висел на шее, на лбу выступил пот, она задыхалась от бега. И отчего-то хотелось плакать – броситься в эти вот дорожные подорожники и зареветь.
Не стала для девчонки она родной. Предала Михаила. Это ж дочка его. Верно мать говорит: "Так уж вышло: одной – с ним лежать, другой – детей его растить". Так ведь кому лучше-то?
На остановке Ани не оказалось. Побежала на вокзал. Там спрашивала народ, кассиршу. И автобусов давно уж не было, и девочки тут никто не видел.
Она походила по округе и направилась домой. Уже не бежала. Куда бежать? Шла по дороге совсем удрученная. Все передумала. И мужа вспомнила, и Пишу, и наплакалась. Долгая дорога.
А на мосту оврага у деревни встретила деда Кузьму.
– Ты что ль девочку потеряла? На реку иди, к мосткам.
– Что? Боже, что случилось?
– Да ничего. Там сидит твоя девонька.
Настя рванула.
Аня сидела на мостках, поджав колени к подбородку. Их река, приняв по весне талые воды, разлилась, заполняя водой окрестные низины, становилась похожей на море. Сейчас отразились уж в ней звёзды.
И издали казалось, что девочка сидит на воде, будто посреди реки, и не река сверкает уходящей вдаль рябью, а Аня плывет по реке куда-то вдаль.
– Аня! – Настя подошла близко, шепнула, боясь напугать.
Аня очнулась, оглянулась на нее, и вдруг легла вперёд, уткнувшись лбом в настил мостков. Плечи ее задергались, она беззвучно плакала.
Сегодня ночью ей приснился всё тот же сон. К ней приходила мама. И была она за высокой стеклянной стеной. Она, как и прежде, очень хотела обнять ее и искала, где кончается это безграничное стекло меж ними.
Руки мамы касались стекла с той стороны, а ее руки – с этой. И вдруг мама начала уходить. Оторвала ладони, потом пальцы, а затем пошла спиной, глядя на нее, улыбаясь лёгкой улыбкой.
Аня кричала ей: "Мама, не уходи!"
Ей казалось – осталось совсем чуть-чуть. Вот-вот они найдут конец этого бесконечного стекла. Но мама уходила. Аня злилась, била по стеклу, просила маму остановиться, но она растворялась ... Аня проснулась в слезах.
А потом ... потом это письмо. " Ольга Карповна Иванцова скончалась..."
Настасья бросилась на колени, подняла девочку за плечи, прижала к себе.
– Ты прости меня, Анечка! Прости! Мама твоя меня простила, и ты прости. А я... Я ведь не думала, что так бывает. Странное это дело – смерть. Вот ушел твой папа, а она взяла и прочно соединила нас: меня, тебя, маму твою. Такое немыслимое при его жизни сочетание.
Она взяла Аню за лицо, мокрое, соленое, всхлипывающее – часто-часто целовала. Потом обхватила, прижала к себе.
– Мама твоя мне тебя поручила, вот и будем вместе. Завтра ж на могилки поедем, хочешь?
Аня кивала.
– Вот и поедем, навестим, цветочки положим. Они вместе там. Только ведь и ты не одна, и я. Мы тоже вместе. Так и будем жить.
Аня всхлипывала, и тут Настя вспомнила:
– А ведь мама тебе письмо написала. Хочешь прочесть?
– Письмо? Да, хочу...
– Вот и пошли домой. Пошли...
Настя читала это письмо – светлое, смешливое. Так описать их ситуацию могла только очень умная женщина. Настя улыбалась, читая его. А значит и Аня улыбнется.
И сейчас, когда шли они домой за руку, душа Настасьи будто воссоединилась с душою Ольги. И она поняла ее каждой клеточкой. Права свекровь – другая она совсем. Но как же она ее понимает!
И отчего-то, никем необъяснимого и непостижимого, Настя поняла, что любит она эту чужую ей женщину всей душой. Потому что любил ее Миша.
И показалось, будто машут они ей оба с того края широкой лунной реки, Ольга и Михаил. И будто говорят:
– Дочку нашу прими!
***
🙏🙏🙏
Может потому и случилось писать мне женские истории, что родилась я в преддверии женского праздника – 6 марта ...
Так что, можно меня сегодня и поздравлять, друзья!
Можно даже донатами) ❤️
Заранее, от души благодарю вас, дорогие мои преданные и любимые читатели!🥀🥀🥀
Ваш Рассеянный хореограф!