Пролог
В питерском кафе сидели две уже немолодые женщины. Встретились приятельницы. Служба мужей свела их когда-то в далёком кавказском регионе, а теперь Наталья приехала в Питер с коллективом внучки, и вдруг лицо экскурсовода соседней группы показалось ей знакомым.
– Маринка, ты!
– Наташа! И как ты здесь?
Решили встретиться вечером, посидеть в кафе.
– Ну, ты ж коренная петербурженка, Марин. Завидую.
– Да какая коренная! – махнула рукой, – Впрочем, я-то, конечно уж коренная. А мама с бабушкой в сорок шестом сюда приехали. Они из Сибири. Разве я не рассказывала?
– Ааа, слушай. Вроде что-то рассказывала. Но я, если честно, не особо помню. Память девичья. Расскажешь?
– Знаешь, тебя внучка ждет. А история длинная. Я все собиралась эту историю написать. Да руки не доходили. А в том году мамы не стало, так пожалела. Столько воспоминаний ушло с ней. Одна надежда на тетю Лизу. Это благодаря ей я – петербурженка. Такая вот история ...
Марина посмотрела в высокие окна кафе. За окном жил вечерний Петербург. Спешили пешеходы, автомобилисты торопили светофоры, зазывно горели огнями витрины магазинов.
– Да, петербурженка я благодаря моей бабушке Зое. Надо написать, Наташ. Я напишу тебе. Напишу и обязательно пришлю эту нашу семейную историю.
***
Снег уже не шел, но пургой поднимался сухой снег с обочины дороги, бил в лицо. Уже вечерело, когда в большое сибирское село Оболдино въехали сани.
Николай Кузьмич, возница, ругал себя. Это ж надо было ввязаться ему в такие хлопоты. Отвозил он семью агронома на станцию в Каменки, уж развернулся домой, когда вдруг подскочил к нему военный.
– Товарищ, а ты на Северный?
– Нет, я до Колыма.
– Вот и хорошо! Рядом там. Добрось до Оболдина. Туда эвакуированных детей свезли с Ленинграда, а эта – отстала, – он кивнул на женщину с девочкой, – Мы должны помочь ленинградцам. Долг это наш, – он суетился, спешил, и, вроде как и не спрашивал, а констатировал – надо.
Поезда шумели, нарастали стуком колес, поднимали ветер и снег. Кузьмич и опомнится не успел, как оказались у него в санях молодая женщина с поклажей и девочка лет девяти-десяти. А военный растворился: бегом помчался на станцию, вероятней всего – спешил на поезд.
Кузьмич вздохнул и хлестнул лошадку. Ладно, чего уж, свернёт немного, чуть дольше, но надо помогать ленинградцам. Беспокоили его снежные заносы. Дороги-то нынче, где расчищены, где – нет. Тут и сесть недолго. Он представил, как заволнуется дома больная его Катерина. Ждёт она лекарства, которые купил он тут, по дороге у больницы. Выжить бы... Плохое время, голодное, военное.
Он ехал, закутавшись в тулуп, думал о своем. И вдруг на повороте в Пономарево женщина попросила остановиться. Она стянула большой мешок с саней и начала прощаться.
– А девчонка? Так она не твоя что ль?
– Не-ет. Не знаю я. Я тутошняя. А ей до Оболдина, – взвалила мешок на плечо и направилась по протоптанной в сугробах тропине.
– Погодь. А ее-то там кому?
– Не знаю, – чуть обернувшись крикнула.
Он оглянулся на ребенка. Девочка сидела, подтянув ноги под серенькое пальтецо. На голове рыжий платок, а сверху – шаль пуховая. Только не пушистая, а старая тонкая. Кузьмич осмотрелся – вещей-то у девчонки – узелок. Он уверен был, что вместе они, и не спросил ничего у военного на станции, считая, что бабенка все знает. А знает ли дитя, куда ее везти?
– Держи, – сбросил с плеч тулуп, протянул ей.
Девчушка залезла в тулуп с радостью.
– Звать-то тебя как?
– Лиза.
– Из Ленинграда?
– Ага.
– Адрес, куда везти тебя знаешь ли, Лиза?
– Нет.
– Вот те и на. Так а почему одна-то?
– Меня с поезда сняли. Я заболела. Вот в больнице была, лечили.
– В какой? В какой больнице-то? Тут, в Каменках?
– Не знаю. Наверное, нет. Мы потом опять на поезде ехали.
В общем, как не выспрашивал Кузьмич, понял одно: ничего она не знает. Вот беда! Брало его зло на всю эту ситуацию и на себя тоже.
Ну, ладно, довезёт куда сказано, найдет эвакуированных, и передаст. Куда теперь деваться?
Уже вечерело, когда в большое сибирское село Оболдино въехали их сани. Спросил в крайней избе, где живут эвакуированные, но старуха не знала. Зато указала, где живёт Председатель колхоза.
– Ооо, нет-нет! Уехали они давно. Перевезли их,– замахал руками хромоногий старик Председатель.
– Куда?
– А почем мне знать. Мне не докладают. Мы на станцию их проводили, да и все. Недолго и побыли-то.
– Так и чего теперь? Куда ее?
– Вези туда, где взял.
– Так ведь... С ума сошел! Мы третий час уж ползем. Да и..., – он вспомнил, как побежал военный на поезд, разозлился ещё больше, – Не знаю ничего! – сказал грубо, – Сказали мне до Оболдина довезть, я и довез, а теперь сами разбирайтеся. Моё дело маленькое! Забирайте.
И тут Председатель рявкнул на него. Да так рявкнул, что Кузьмич ретировался. Тот чуть за ухват не схватился, кричал, что вроде как Кузьмич на него государственное преступление хочет повесить.
Кузьмич выскочил со двора перепуганный и удрученный, ещё и под арест отдаст. Этому – раз плюнуть. Он посмотрел на сани свои в сумраке: лошаденка усталая, девчонка сидит, как холмик.
И такое его зло взяло!
Нет, а кто его спросил, нужны ему такие хлопоты или нет? Дома – жена больная, голодных внуков полон двор. На сына уж похоронка пришла, зять – на фронте. Самому – хоть в петлю.
Кузьмич размышлял. Не иначе как обманули его. И ведь ни фамилию его военный не спросил, ни откуда он. Подсунули сироту – корми, мол. Да не на того напали!
Сани вскоре въехали в небольшую деревушку Рябинино. Из труб валили дымы, почти все дома жилые. Говорили, что в Рябинино тоже эвакуированных много.
Одним меньше, одним больше...
– Слазь, – Кузьмич стянул с девчонки свой тулуп, – Туда иди, стучи громче, пока не пустят. Поняла?
Девчонка слезла с саней, кивала головой, озиралась. Уже совсем стемнело, но от окон изб на поземку падал жёлтый свет.
Кузьмич дёрнул лошаденку, дёрнул ещё...
– Но! Пошла! Но!
Поскорей уехать надо. Не может он домой с лишним ртом явиться. Никак не может. А конце улицы оглянулся – девчонка ещё и не вошла в калитку. Он дёрнул лошадку – ускорил ее шаг. Только б дороги не замело, проехать бы ...
***
Лиза боялась собаки. Та зашлась лаем, как только девочка ступила во двор.
– Кто там? – крикнули с крыльца.
– Я к вам. Пустите, пожалуйста, – старалась она перекричать завывание ветра и лай собаки.
– Нету ничего, ступай себе, – дверь в дом захлопнулась.
Побирушек в ту пору было немало, устал народ.
Лиза долго смотрела на собаку, а потом решила, что дяденька-возница ошибся домом. Она пошла в соседний. У домов – расчищенные тропы, но на улице ни одного человека. В следующий двор зашла с опаской, боялась собак. Но тут собаки не встретила, но на крыльцо влетела, оглядываясь. Быстро постучала.
Дверь открыли не сразу. Дед, перемотанный платками пустил ее в сени.
– Меня к Вам привезли. Я болела, отстала от наших. Меня Рая Семёновна в больницу отдала, – поясняла так, как мог пояснить девятилетний ребенок, – Мы из Ленинграда.
Дед слушал молча, потом пошел в дом, а Лиза так и осталась стоять у порога. В тепле ее сразу разморило, очень захотелось спать. Но дед вернулся с куском пирога, сунул ей в руки, развернул за плечи и выставил за дверь.
Пирог тут же на крыльце она и съела. Ещё долго стояла, не понимая, что ж ей делать теперь, и очень сильно мечтая оказаться опять по ту сторону стены, отделяющей от стужи. Но стучать больше не решилась. От растерянности заплакала, растерла слезы по лицу и пошла по улице дальше.
Теперь она смотрела на окна и решала, куда можно ещё постучаться. Так она бродила больше часа. Стучала в окна, из окон смотрели, но шторы задергивали. Иногда слышно было, как ругались.
Во дворе одного из домов услышала, как стукнула калитка, плеснула вода. Она испугалась, ускорила шаг.
– Эй! Эй! Кто там? – услышала женский голос.
Лиза не осмелилась ответить – ругать будут опять? Калитка скрипнула, молодая женщина в шали без пальто выглянула на улицу. Лиза уже прошла этот дом, уже стучала в дверь, там спросили – кто, но не открыли.
– Кать, ты чего? Ты что ли, Кать? Иди-ка сюда.
И Лиза вернулась, чтоб сказать, что она никакая не Катя. Но сказать не успела, женщина поняла это сама.
– Ты чья будешь? А?
– Я болела, отстала от наших. Меня ... , – и почему-то не смогла говорить дальше. Все это она уж десять раз говорила, и говорила без толку.
– Ты ж не местная, да? Не наша?
Лиза мотала головой.
– Ох ты, батюшки! А ну-ка, в дом пошли. Пошли, пошли. Там и разберемся.
Зашли в дверь, но не в ту, что стучала Лиза, а в другую. Упёрлись в стену, пошли налево ... пара ящиков, а дальше закуток за печкой.
У печи – не то стол, не то брошенная доска с чугунками, внизу ведра и таз, а за печью – широкий полог. Небольшое оконце, табурет и мешок. Это и не комната, и не кухня, а как будто б отделенная за печью лачуга, куда вошёл, считай, только полог и часть печи. Однако подоконник прочно утеплен, стоит герань в горшке, обмотанном газетой, керосинка, а на стекле – бумажная снежинка.
– Надь, смотри-ка, кого привела.
С печи выглянула девочка лет шести.
– Кто это? – она уже спускалась, вело любопытство.
– Как зовут тебя? – спросила женщина.
Лиза подняла на нее заплаканные потухшие глаза. Уж никому она не доверяла, поняла, что ее просто выкинули, испугалась.
– Лиза, – выдохнула.
– Лиза? – чувствовалось, что хотела женщина ещё многое спросить, но махнула рукой, – Ну, вот что. Пальто сымай, тепло у нас. Обувку, ну-ка..., – она наклонилась и ловко сама стянула сапоги с Лизы, потрогала ноги, – Ой, девка, вымерзла ты. А ну-ка, Надь, пусти ее на печь, давай платок -то, – она стянула с девочки оба платка, стриженная мальчишеская голова оголилась, – Откуда ты такая?
– Из Ленинграда, – ответила Лиза. Ее все больше клонило в сон.
– Бульон у нас есть, сейчас погрею, а ты вон туда лезь, на печь. Надь, покажи.
Она сунула чугунок в печь. Но через минуту дочка доложила шепотом:
– Мам, она спит уже.
– Спит? Вот те и на... Ну, и ладно, и ты ложись. Только на полати.
– Мам, а она с нами жить будет?
– Нет, но утром разбираться будем. Спи, Надь.
– А ты?
– А у меня дела ещё. Спи!
Женщину звали Зоя. Сейчас ее волновало это происшествие. Боялась она, чего уж... Девочка сказала, что болела. Тиф бушевал по округе. И сейчас страх перед болезнью заставил ее действовать.
Она подставила табурет, забралась на него, поставила на полог печи керосиновую лампу, потихоньку начала перебирать короткие волосики девочки. Она искала вшей, разносчиков тифа. И лишь, убедившись, что их нет, забралась к дочке на полати. Но уснуть не могла долго. Все думала и думала о том – как жить ей дальше? Как выжить в этой жизненной карусели?
– Мам, а давай ее оставим у нас. А?
– Спи, Надь. Не можем мы.
***
Сюда, в деревню Рябинино, приехала Зоя с Надей летом сорок первого. Мужа ее гражданского забрали на фронт, и защищать ее с дочерью было больше некому. В коммунальной квартире, окна которой выходили на тротуар, где жили они с мужем, уж давно шла война за их комнату. И вот беда – Зоя с мужем не регистрировались, была ещё у него жена бывшая – законная. Затянули они это дело. Комнату, пока был тут, он отстаивал, но как уехал ... Зоя поняла – не сможет там жить. Да и фабрику их закрыли – война. Все одно к одному, в общем.
Вот и поехала она с дочкой сюда – в Рябинино, к двоюродной сестре Дусе. Вместе росли тут у бабушки.
Да только изменилось и тут все. Время людей меняет, а тяжёлое время – особенно. Жила сестра уже со свекрами. Мягкотелая, вся подчинилась свекрови и мужу. Мужа тоже призвали, и теперь в доме командовала Дусина свекровь – жадная, сварливая и прижимистая.
Зою с дочкой не погнали, выделили ей этот угол за печкой. Когда-то это был спальный угол бабушки. Зоя рада была и этому. Да, тесно, но зато тепло. Вот только с продуктами совсем туго. Запасов сделать не успела, а колхоз помог совсем мало. Дотянуть бы до весны.
Она решила: девочку завтра же поведет в правление. Она точно не потянет даоих. Заснула Зоя под утро. Проснулась ещё по темноте – на печи шепот. Надька уж там.
Она встала, затопила печь занесенными с вечера дровами.
– Мам, а Лиза есть хочет.
– Знамо дело. Ждите. Вот чечевицы сварю.
– Опять чечевица, – поморщилась Надя и исчезла за занавеской, – Ты чечевицу любишь?
– Я все люблю, – ответила гостья.
– А мама твоя где?
– Мама умерла. И Костя умер.
– Костя?
– Братик. Он маленький был. Сначала он умер, а потом... Я за водой ходила, возвращаюсь, а мама кричит. Наверное, она что-то сказать мне хотела. Но не успела. Я медленно ходила – ведро тяжёлое. Мне надо было оставить ведро, а я ...
Зоя слушала, поняла, что девочка плачет. Пора было вмешаться.
– А что надо делать утром? А? – деланно строго спросила и хлопнула в ладоши.
– Умываться, чистить зубы и курочек кормить.
– Вот-вот. А ну-ка. А там и каша сварится.
Надька с печи соскочила, схватила шаровары, начала натягивать. А вот Лиза спустилась медленно. Обе оделись и пошли на двор. Куры их, шесть штук, неслись совсем плохо. Часто несли яйца без скорлупы, надо было дежурить, иначе яйцо склюют сами куры. Сыпали им шелуху, больше кормить было нечем. Ещё Зоя в ящике дома проращивала просо, его и давала курам. Да и сами жевали – чего уж. Иногда Дуся, добрая душа, давала ей зелёный капустный лист. Но его Зоя курам жалела, варила щи.
Надюшка с мороза вернулась румяная, а гостья – бледная. Зато кашу ела хорошо, не то что Надька.
– Лиз, а у тебя бумаги какие-то есть? Что там в твоём мешке?
– Есть, – кивнула Лиза, – Встала пошла в угол, где лежал ее мешок, и вдруг пошатнулась.
– Э-эй, ты чего это? – Зоя потрогала лоб девочки – она горела, – Да ты горишь вся. Ох! Горе, горе! А ну-ка... Раздевайсь.
Надьку отправила во двор, а сама осмотрела Лизу. Самое страшное, если это сыпной тиф. Но тело девочки было чистым. Зоя, протёрла горячее ее тельце влажным полотенцем, напоила и уложила на полати.
– Надь, не подходи к ней. Чтоб только на печи сидела, поняла? Я за врачом, – побежала она к фельдшерице, которая жила тут недалеко. Поход в правление откладывался.
Повезло: фельдшер оказалась дома. К ним зашла, повздыхала, заполнила бланк на таблетки.
– Так ведь это в район надо, да?
– Надо, – вздохнула фельдшер, – В больнице там их продают. Новые таблетки-то. Только в больнице и есть. Аптека городская закрылась. А так воспаление лёгких начнется у дочки. Вон уж хрипит.
– А если ее в больницу отвезти?
– Везите... С машиной помогу. Вот только возьмут ли? Забито там все. Коридор и тот забит. Да и ... Уход ей нужен, поить почаще, бульоны...
– Ведь не дочка она, – призналась Зоя, – Говорит из Ленинграда, от группы как-то отстала.
– Ох, горе! Вот ведь война проклятая!
И на следующее утро, поняв, что Лизе стало хуже, Зоя достала из мешка, из заветной коробки фильдеперсовые чулки, шёлковую комбинацию и красное платье со множеством пуговок на груди.
– Натуральный шифон, – зачем-то сказала Наде.
Волнуясь, подбросила дров, глядя сквозь Надю, сказала:
– Ну, я поеду. С бабами, что на базар повозка. Продам, может, чего, тогда с лекарствами вернусь. А ты тут чаем ее пои, бульону дай. Смотри, Надь, за главную остаёшься.
Постучала в основной дом. Дверь открыла Дуся.
– Дусь, я на базар. Девчонки одни там.
– Так чего ее не увозишь-то? Нахлебаешься потом.
– Болеет она. Ей поправится вначале надо. Потом свезу.
– Любка ругается, тиф, говорит, в дом притащила, – Дуся вышла за дверь, шепнула о свекрови.
– Не тиф у ней. Фельдшерица была. Да и пусть ругается. Не на улицу ж девчонку!
– Зачем тебе это, Зойк? Своя – не кормлена.
Зоя уже шла к калитке, боялась опоздать на повозку.
– Ты б попроще чё надела. Перемажешь тако пальто. А чего везешь-то? – спрашивали бабы.
Деревенские возили, в основном, овощи. Меняли на муку, на хлеб, на мясо.
– Зоя приоткрыла коробку, показала.
– Это в городе большом может и пошло б. А у нас..., – сомневались бабоньки, – Вряд ли. Сейчас ведь даже денег никому не надоть, только о еде все и думают.
– Мне б лекарство, – вздохнула Зоя и убрала коробку в мешок.
Бабы пожимали плечами.
***