"Ох, до чего несуразная!" – думала Татьяна, идя вслед за девочкой по тропе к дому. Такая лёгкая и прозрачная, как последний тронутый морозом лист поздней осенью. Ее б ветром снесло, если б не тянула к земле тяжелая сумка.
Пальтишко на Ане было клетчатое рыжее, короткое, чулочки обтянули тонкие ножонки и болтались в сапогах. На голове – не пойми чего: не то беретка, не то шапчонка, каких много видела Татьяна в городе.
Повезло им – встретила на вокзале Татьяна знакомого из Веденеева. Сам и окликнул, и предложил подбросить на телеге.
– Коль ухабов не боитеся, так поедем. Автобусы не ходют. Но сами-то с такой поклажей хужее свиней будете. Развезло всё.
– Грязь – не сало. Помыл – и отстала, – ответила Татьяна, хоть рада была этой встрече очень.
Она вообще рада была вернуться. Ох, и вымоталась!
Нет, с Анечкой в дороге было хорошо. Старательная, покладистая. И чаю принесет, и надо чего – не стесняясь спросит. В окно с интересом смотрела, как будто не видывала берёз, ёлок, да полей черных.
Только иногда будто задумается о чем-то, смотрит в одну точку, а в глазах чуть ли не страх.
– О чем думаешь, Ань?
– Я? Да... А Вы моя бабушка? Или ...
– Нет, отцу твоему я не мать. Родня мы. Так и считай – родня папки твово.
– А тогда кто мне остальные? Ну, говорили Вы там...
– Так ить, двоюродные. Вот... Двоюродные они тебе будут. И Саша, и Галинка, и..., – Татьяна замялась, как это всё ребенку объяснить, – И Любушка. Маленькая она. Страсть на тебя похожа, только вот худая ты, а она толстенькая у нас, личико круглое-круглое. И глазки, ну точь в точь, как у ..., – с языка чуть не сорвалось "у отца твово", – Как у тебя, – повернула, – Родная кровь -то, – вздохнула, отвела взгляд.
Врала Татьяна плохо.
– А мама скоро выздоровеет?
– Мама-то? Ох, дитятко. Да где уж скоро? Вона как кашляет. Погостишь у нас. Деревня у нас просторная, детишек много. Да и с Галей подружками будете. Тебе вот одиннадцать, а ей десять было. Вот тебе и подружка. А сметанки поешь, так и щёчки округляться. Корова у нас хорошая, Москвой зовём.
– Почему Москвой? – улыбнулась и удивилась Аня.
– Так телочкой была – прям звезда во лбу белая. Пять концов. До того похоже. А выросла, уж нету звезды, а имя осталось.
– Весело у вас, – улыбнулась, а глазки грустные.
Тоже ведь переживает дитя.
– Не тоскуй. В школу пойдешь, там ребятни мно-ого.
И хоть дорога с Аней и казалась легче, но все равно Татьяна устала. Уж больно волновалась она за деньги. Хоть припрятаны они были далеко на ней, а страшно глаз сомкнуть. Она то и дело трогала шуршащий пакет, проверяла – уж не украли ли.
А теперь рада была родной деревне.
ДОма! А дома всё родное. Каждый человечек – свой, каждый угол – не пропадешь. Шла и думала, что надо б Ане пальто новое. Мало ведь. Коротенькое, да и рукав ... Матери уж не до того было, и не заметила, что дочка выросла.
Они прошли мосток над оврагом и направились по их улице. Овраг можно было принять зa зaросший кaрьер, но нет, грунтовой выемки тут никогдa не было, тaк устроилось природой.
На деревенской улице было посуше. Дома бревенчатые стояли в ряд, чуть выступая из добротных дощатых заборов.
– Во-она, и дом наш, – показала Татьяна, улыбаясь.
– Здорово, Тань! – кричала Валентина, соседка, – Вернулася?
– Здорово, Валюха. Вернулася. Есть кто дома -то?
Валентина шла к забору, чтоб не кричать издали.
– Ушла Настя на ферму. А дети ... Так дома, поди. Разве уследишь за ними. А это кто ж с тобой?
– А это родня наша. Погостит.
Вот всегда радовалась Татьяна возвращению. А тут... Вспомнила, что предстоит ещё ей рассказывать всё Насте, а то и всей деревне. И стало как-то не по себе.
Щёлкнула щеколда на калитке, зашли во двор. Часть двора – под навесом, понамешана грязь и брошены дорожкой доски. Нехорошее ещё время, грязное.
Но скоро понарастет трава, а земля затоптанная станет сухой и ровной.
– Пошли, пошли... Как же тут они без меня-то? – Татьяна спешила в дом.
Поднялись на крыльцо, зашли в темные сени, а потом и в светлую горенку. Тут же из-за шторки высунулась круглая детская мордашка, бросилась к бабушке и отчего-то разревелась.
– Ох ты, моя Лю-убушка! Скучала по бабушке? – обнимала ее Татьяна, гладила по растрёпанным косам, – А чего не прибрана?
Из комнаты вышла девочка. Черноволосая, одета во фланелевый халат. Застыла, увидев гостью, чемодан. Напряглась.
– Галенька. Ох ты, милая! Здравствуй. А чего она у тебя не заплетеная-то?
– Не даётся. Говорю, говорю... , – она хотела взять малую за руку, но та капризно спряталась за бабушку, – Вот видишь, – сказала в подтверждение, будто ей не верили.
– Ты, Галь, познакомься вот. Это Аня. Она у нас поживет.
Брови Гали подпрыгнули вверх.
– Поживет?
– Да-да, – Татьяна уже суетилась, – Любушка, а давай-ка мы разденемся. Поди пока вон в комнату.
Но Любашке было всё интересно, она скакала рядом.
– А мама на работе. А я в школу не пошла. Любка заболела.
– Заболела? – ахнула Татьяна, – А чего?
– Горло красное. Баб, а мама не говорила про... Ну..., – ей неловко было при гостье говорить о ней.
– А мама не знает, – Татьяна понимала смущение внучки, поэтому велела ей ставить чайник, понакрыть на стол – надо было перекусить.
Дом этот строил ещё свекр Татьяны. Свекры умерли ещё задолго до войны. А муж ее с фронта не вернулся. Сын долго не женился, одиноким был дом без детей.
Татьяна любила просто посидеть на высоком крылечке, погладить столетние бревна дома, прижаться щекой к их трещинам, подумать о прошлой жизни, о родителях, о муже.
Дом их – пятистенок, с большой печкой посредине. Большая горница с кухней впереди, за перегородкой с одной стороны печи – спальня, а с другой сразу две комнаты. Это уж сын разделил, а то была одна большая.
В спальне за перегородкой спала Татьяна. А с нею, ясно, Любушка. А в двух других Настя с Галей и Саша. Татьяна пока занесла чемодан к себе в маленькую спальню. Можно Ане спать и в горнице у них, да только надо с Настей всё обговорить.
Сели за стол, накрытый клеенкой в крупную розу. Покушали, порасспрашивала Татьяна о делах домашних.
И как не выглядывала Татьяна в окно, все равно не доглядела – зашла Настасья в дом, поставила авоську. Увидела сапоги и пальто на ватине свекрови, обрадовалась.
Краем глаза она увидела, конечно, девочку, сидящую на диване рядом с Галинкой. Поняла, что не знает она эту подружку дочки, что пальтишко у той клетчатое, каких тут у них и не видела. Но не удивилась, мало ль кого приезжего дочка привела.
Да и усталая она была, не до того ей. Свекровь уехала – дела навалились: дом, хозяйство. Управиться бы, уж не до дочкиных подружек.
– Приехала? Ну, слава Богу. А я уж думаю – нет и нет. Пропала наша бабушка! – обняла свекровь, поцеловала в макушку и принялась за дела.
– Приехала, – кивала Татьяна, понимая, что дети слышат, поговорить бы надо о деле во дворе.
Но Настя хлопотала, на двор не вытянешь.
– А мы тут ... Ох, на ферме, как назло, инспектора. Так и не вернулась после утренней. Перемывали всё, меняли. Процент у нас падает. Как там у тетки Симы?
– У Симы-то? Так ить...
– Грибов, чай, опять набрали...
– Так, как без них. Федька ведь корзинами носит, – кивала Татьяна.
Вот вечно она так – не умеет сказать, что сказать требуется.
– А Любушка болеет что ли? – спросила.
– Ой, не знаю. Медсестра сказала – горло красное. Вот и сидела Галька. Мне-то как? А что за девочка с ней, не видела что-то. Чья будет?
Настасья говорила и мельтешила по кухне туда-сюда.
– Девочка -то? Так ... Насть, Пойдем-ка скажу чего.
– Чего?
Татьяна натягивала пальто. Сноха ее наморщила лоб, выходить не хотелось, но по виду свекрови поняла – без детей хочет что-то сказать свекровь.
Они вышли на крыльцо.
– Чего такое? – уже волновалась Настя.
– Не у Симы я была, а в Воронеже. Умер наш Михал Семёныч.
– Чего?
– Умер говорю, голубь наш Мишенька. У него я была. Сердце у него больное было с детства. А ведь дрова колол и не говорил ничего, не признавался. А хвать. Лег спать и не проснулся – во как.
Она смотрела на Настю, та прижала пальцы к губам, меж бровей рисовалась складка, глаза наливались слезами.
– Как умер?
– Так вот. Молодой ведь. Царствие небесное, – крестилась Татьяна.
– А это точно?
– Точно-точно. Точнее некуда.
– Ох, Миша... Как же так, Ми-ишенька! – Настя обняла свекровь, плакала.
Вся ушла в думы о любимом.
– А где? Где ж могила его? Поеду я...
– Аня покажет. Хорошо она знает, – ответила Татьяна, но сноха ее не слышала, горевала.
– Миша! Как же так? Молодой ведь! Как же так?
– И жена у него болеет шибко. Прям, шибко.
– Ох, Миша! Я – его жена! Он ведь так и говорил. Я – его жена.
– Ты, ты. Любил он тебя, Настенька. Жалко-то как?
– В Воронеже похоронили, да? А я ведь... Я не знала.
– Там. Говорю ж. Насть, слышишь ли? Жену я его видела.
– Я – его жена. И нет мне дела до другой, не-е-ету, – Настя уткнулась в фартук, плакала.
– Ну, нету и нету. Поплачь-поплачь.
Татьяна тоже всплакнула, глядя на сноху. Не слышит она ее сейчас, выждать надобно. Да только про Аню все равно говорить придется.
– Как же я теперь одна-то? Как? Мне ж троих теперь ростить! Ох, Мишенька! И на кого ты меня покинул? – причитала Настасья.
Татьяна тоже утирала глаза, сидела тихонько.
– Съездить на могилу надо, – наконец начала приходить в себя Настя, – Так ты и с этой разговаривала? Видела ее что ли? – Настя говорила глядя в сторону.
Видно было – вспоминать о законной жене ей неприятно.
– Видела.
– Ну и чего?
– Другая она. На наших баб не похожа. И больная совсем.
– Больная?
– Да. Рак у ней. Лёгкие, говорит, – посмотрела на сноху, поняла, что та ждёт подробностей, – Черная вся, худая, дымит папироскою. Образованная, видать сразу, да только... Насть, я ведь дочку Мишину к нам привезла.
– Черная? А... Чего?
– Девочка, что в доме -то. Дочка Михал Семеныча. Ольгу в больницу свезли. Недолго ей осталось, матушке.
– Кому?
Да что ж сегодня творится с Настей? Или сама Татьяна такая непутёвая – никак правильно сказать не может.
– Насть, в детдом девчонку заберут. Никого нет у них, кроме нас.
– У кого это – у них?
– Так у Анечки его, у Ольги, жены его. Говорю же, слышишь ли? В больнице она. А дочку привезла я.
– Зачем?
Татьяна хлопнула по своим коленям.
– Ну, говорю ж. Некому больше. Ни в детдом же ее.
– Так...так... Это что, – покосилась она на дверь, – Его дочка от жены что ли?
– Да. Разе не видела? Ведь на Мишу похожа, да и на Любашку. Вот вытянется Любашка – такой же станет. Только худая больно. Так ить понятно. Что и честь, коли нечего есть. Плохо они жили, Насть. Мать болеет давно, девчонка брошенная. В холодильнике – шаром покати...
– Ты чего такое говоришь -то? – перебила Настя, вид у нее был ошарашенный.
– То и говорю. Нету отца у ней, и мать уж... много ль протянет? Привезла... И документ есть.
– Какой документ?
– Что доверяет тебе. Там только паспортные данные..., – Татьяна запнулась, – Ой, забыла сказать-то, Насть. Вот дубина! Знала ведь она о тебе. Знала, что есть у него дочка. И подарки, и коляску Любушке – это она покупала.
– Как это?
– Говорю ж – не похожа она на наших баб, другая.
– Видать, уж особенная, – сжав губы сказала Настя.
– Ну, можно и так сказать. Другая б косы выдрала, а она ... И ведь говорит, что ненавидела тебя, да..., – и опять Татьяна запнулась, наткнувшись на холод в глазах снохи, – Так ведь любила она его, вот и... Выросли они вместе, с маленьких в одном дворе.
– Особенная, значит? – привязалась к слову Настасья.
– Ну, чего ты, Насть? – Татьяна чувствовала нарастающую в Насте злобу, – Болеет ведь она. Пожалела б... Прими ты дочку.
– Пожалеть? А она меня жалела, когда Мишу месяцами не отпускала? А?
– Так она говорит...
Сноха встала резко, пошла в дом, на пороге остановилась. Татьяна уже бежала следом.
– Забирай ее и увози! Чтоб глаза мои не видели! – открыла дверь, порывисто принялась за дела, втягивая носом от выплаканного.
Руки Татьяны затряслись, стало ей худо, нехорошо. Села, словно упала на табуретку, стала совсем бледная и будто окаменела.
Как же так?
Никогда раньше такой Настю она и не видела. Впору было святой водой поить, до того зла. И чего же делать теперь? Как же быть-то?
Ведь под одной крышей в контрах жить – дело немыслимое. А для доброй душой Татьяны и вовсе страшное. Никто никогда в ее семье не жил врагами.
Она немного успокоилась, попыталась было ещё раз подступиться к Насте. Но та, как окаменела.
– Зачем ты поехала туда? Зачем? Да ещё и втихаря... Увози! Мне б троих потянуть, а ты мне четвертого на горб вешаешь!
И тут Татьяна вспомнила о деньгах, вот глупая! Начала их совать Насте, но та аж шарахнулась.
– Не надо мне ее денег! Убери!
Разговор их, хоть и был завуалирован, но все ж – девочки слышали. Притихли там в комнате, только маленькая Люба покрикивала на светло-палевого кота Тишку.
Вскоре вернулся Сашка. Обняла его Татьяна.
– Ба, ма, случилось что? Плакали?
– Дядя Миша умер.
– Умер? Ох! – пригорюнился.
К Михаилу он привык, вместе рыбачили, строили планы. Чего уж говорить: заменил дядя Миша им отца.
***
Так весь день и проходила Настасья надутая. В сторону Ани не смотрела, покормила девочку Татьяна ужином отдельно от всех.
А вечером Любаша закатила скандал. Татьяна Анну спать положила на своей койке, с собою. А Настасья туда Любу не пустила. Та плакала, рвалась к бабушке, мать психовала, отшлепала ее.
А Татьяна лишь лила слезы: до того жаль было всех: и непонятливую сноху, и орущую Любашку, по которой скучала больше всех, и Аню, притихшую на ее койке, свернувшуюся калачиком. Да и Галинку с Сашей.
Винилась она, что привезла в дом такой разлад.
Последние угольки в протопленной печке покрылись седым пеплом и почернели, а она все смотрела на них, не могла уснуть.
***
Утро нaхлестывaло дождем. В соснaх от дождя и от ветрa шумело не перестaвaя.
Татьяна старалась.
– Пусть Галинка идёт в школу, посижу я с Любушкой. Не волнуйся.
Сноха молчала и оставила Галю дома. Как будто этим хотела показать, что справится и без помощи свекрови.
Наверное, Настя тоже не спала ночь – была бледна, глаза припухшие.
А Татьяна, отдохнувши за ночь, вдруг поняла, что никуда она Аню не повезет. В конце концов и она любила Мишу. Он к ней, считай, как к матери относился, сына заменил. Так неужели она его дочку в детдом отдаст? Разве ожидал он такого от них?
На том и порешила. Пусть Настасья, как хочет, а она не отдаст, пока жива. Вот только с документами разобраться толку не хватит, наверное. Погодит чуток.
А вот пальто девчонке ... И в школу... Вот это нужно.
А на душе все равно камень.
С утра управлялась с коровой, молоко струйкой билось в ведро. И тут услышала сзади.
– Это и есть ваша Москва?
– Аа, Анечка! – оглянулась, – Она и есть.
Девочка с интересом наблюдала за дойкой, присев на корточки в своем коротеньком пальтишке.
– Чего там Любка-то?
– Гулять просится, но ведь дождь...
– Да какое ей! Горло красное, пускай дома сидит. Я вот управлюсь, и мы сейчас пирог с капустой испечем, умеешь?
– Я? Нет, – мотала головой.
– Ну, вот и займёмся.
– Баб Тань, тетя Настя не хочет, чтоб я у вас гостила, да? Но я ведь недолго, – шелестела, как дождик гостья.
Татьяна напряглась. Слышала девчонка и поняла всё.
– Я думаю отойдет она. Просто тоже не ожидала. Но ты пока мимо ходи, здоровайся. Поприветливей будь. Она и привыкнет. Дай ей время, Анечка.
И потом на кухне весело ворчала Татьяна на беспокойных помощниц. Дети быстрее взрослых роднятся. Особенно ворчала на Любашку. Все месили тесто, перевалялись в муке. Пирог и ватрушка удались знатные.
– Ухват дай.
– Чего? А что это? – искала глазами неведомое ей Аня.
Галинка насмеялась от души. Вот ведь непутёвая городская родственница – ничегошеньки не знает!
Но не заметить отношение Настасьи к Анне было просто невозможно. Первым все выяснил Саша.
– Баб, так Анька – дочка дяди Миши от другой женщины?
– Так и есть. Только не от женщины, а от жены. Не расписаны они были с матерью, знаешь ведь.
– Это как? У него и там, и тут, да? – спросил, опустив глаза, – А мне говорил, по работе уезжает.
– Сложно всё, Сашка. Жизнь – штука трудная. Подрастешь, поймёшь, – вздыхала Татьяна.
– А чего тут не понять? Получается и ту, и другую обманывал, – хмурился все уже понимающий внук, – И зачем тогда у нас Анька?
– Мать ее помирает, вот зачем, – уже сердилась и Татьяна.
– Так пусть её та бабка забирает, по матери.
– Нету там никого. В детдом заберут девчонку. А разве дядька Миша не родной нам был, чтоб дочку евонную в детдом отправлять? А?
Татьяна упала на табурет, схватила фартук, поднесла к лицу и заплакала.
– Ясно. А мать, значит, против. Да?
Татьяна только кивала. Потом подняла заплаканные глаза на внука.
– А ты? Ты тоже против?
Причем здесь был внук, непонятно. Но Татьяна ждала поддержки хоть от кого-то. Она все искала ответ на этот вопрос: может это она набедокурила, может, она не права?
– Я не знаю! – Сашка подскочил, хлопнул дверью, вышел из дома.
А Татьяна задохнулась от навалившегося горя, заплакала сильнее.
Так, не разговаривая, проходя мимо друга, и жили они несколько дней. Татьяна повезла Аню на базар, как не тяжки ей были такие поездки, купила ей новое пальто и туфли.
Сходила и в школу, благо там работала Липа – дочка Валентины, соседки. В школу ее взяли, но пока только до конца года, как приехавшую погостить.
То ль Настя проболталась, то ль Сашка. В деревне о том, что в доме их живёт дочка Михаила Семеновича, уже знали.
***