Время растянулось, и день стал бесконечным. Шура парилась и пила отвар, и снова парилась. Она то сидела на верхней лавке, то сползала вниз. Никифоровна прошлась по ней веником, что-то бормоча себе под нос. Голова кругом шла от пара, жары и дыма. Вера сначала сидела с ними, а потом не выдержала и вышла на улицу подышать воздухами.
И снова Шура пила отвар, но ничего не происходило. А потом свет померк перед ее глазами, и она потеряла сознание.
Никифоровна первая заметила, что Шура обмякла. Подхватила, не дала упасть с лавки, крикнула в приоткрытую дверь:
— Вера! Иди сюда! Живо!
Вера влетела в баню, закашлялась от пара, но сразу бросилась к Шуре. Вдвоём они спустили её с верхней лавки, уложили на пол, где было чуть прохладнее. Никифоровна намочила холодной водой тряпицу, приложила ко лбу, похлопала по щекам.
— Шура! Шура, очнись! — Вера трясла её за плечи. — Не смей! Слышишь? Не смей!
Шура не открывала глаза. Лицо её было бледным, почти белым, дыхание — поверхностным, редким.
— Что с ней? — Вера подняла на Никифоровну испуганные глаза. — Что случилось?
— Перегрелась, — старуха щупала пульс, хмурилась. — И отвар… видно, слишком много для неё. Организм не выдерживает.
— Она умрёт? — выдохнула Вера.
Никифоровна молчала долго, очень долго. Потом покачала головой:
— Не знаю. Всё в руках Божьих. И её самой. Если захочет жить — выкарабкается. Если нет…
Она не договорила. Вера прижала Шуру к себе, зашептала:
— Ты слышишь меня, дочка? Ты не смей. Ты мать. У тебя дети. Ты им нужна. Слышишь? Ванька, Нюша… они без тебя пропадут. И Семён вернётся, а тебя нет. Ты это хочешь? Хочешь, чтобы он на могилу твою пришёл?
Шура не отвечала. Но Вере показалось, или веки её дрогнули?
— Давай, милая, давай, — продолжала она. — Ты сильная. Ты дедова внучка. Ты лесная. Ты всё можешь. Очнись.
Никифоровна суетилась вокруг, растирала Шуре руки, ноги, лила холодную воду на грудь. Время тянулось бесконечно.
В себя Шура пришла от того, что кто-то хлестал её по щекам. Открыла глаза — над ней склонилась Никифоровна, лицо красное, встревоженное.
— Очнулась? — старуха облегчённо выдохнула. — Ну, слава тебе Господи. Напугала ты нас, мать. Вон Верка аж побелела вся.
Шура попыталась сесть, но руки подкосились, и она снова упала на лавку. Внизу живота тянуло — не так, как раньше, а по-другому. Тяжело, горячо, будто камень привязали.
— Ничего не вышло, — прошептала она. — Опять не вышло.
Никифоровна присела рядом, вытерла пот с лица.
— Погоди, мать. Рано говорить. Организм сдаваться начал. Ты сознание потеряла — это знак. Теперь главное — не мешать ему. Лежи тихо. Мы сейчас вместе тебя в избу отведём. Там дальше видно будет.
— А если опять? — Шура смотрела на неё мутными глазами. — Если опять ничего?
— Значит, будем думать дальше, — жёстко ответила старуха. — Я таких, как ты, много перевидала. Которые сдавались — те пропадали. А которые зубами за жизнь держались — те выживали. И детей своих вытаскивали. Ты поняла меня?
Шура кивнула, хотя сил не было даже на это. Вера вдвоём с Никифоровной подхватили её под руки, и повели в избу. Ноги не слушались, подкашивались, но Шура стиснула зубы и шла. Потому что надо. Потому что от этого все зависит. Потому что нельзя иначе.
В избе её уложили на кровать, укрыли одеялом. Никифоровна напоила ещё каким-то отваром — на этот раз тёплым, пахнущим мятой и ещё медом.
— Это для сил, — пояснила она. — Пей, не бойся.
Шура пила послушно, хотя в горле першило, а в животе всё ещё тянуло и ныло. Вера сидела рядом, молчала, только гладила её по руке. А Никифоровна хлопотала по избе, собирала свои травы, прибиралась.
— Я пойду, — сказала она, наконец. — Ты, мать, лежи. Если что — сразу шли кого. Я приду. И это… — она помялась у порога, — ты не думай, что всё зря. Иногда природа своё берёт не сразу. Может, к утру легче станет.
Она ушла. Вера вздохнула, поправила одеяло.
— Спи, Шура. Я посижу рядом.
— Дети… — прошептала Шура. — У Алевтины…
— Всё хорошо. Я схожу, проверю, заберу. Спи.
Шура закрыла глаза. В теле была тяжесть, в голове — туман, но где-то глубоко, в самой глубине, теплилась маленькая надежда. Может, получится. Может, обойдётся. Может, она, повитуха, Ванька и Нюша будут живы.
Она провалилась в сон без сновидений.
После той бани Шуру лихорадило еще несколько дней. Несколько дней она металась в жару, то проваливаясь в забытьё, то приходя в себя на короткое время. Вера почти не отходила от неё — поила отварами, меняла мокрые от пота простыни, вытирала лицо холодной водой.
— Держись, дочка, — шептала она. — Держись. Ты сильная. Ты справишься.
Никифоровна приходила каждый день, щупала лоб, слушала пульс, качала головой.
— Организм борется, — говорила она. — Это хорошо. Значит, не сдаётся. Давай ещё отвару.
Шура пила послушно, глотала горькие настои, хотя каждое движение давалось с трудом. В голове мутилось, тело ломило, но где-то внутри, в самой глубине, теплилась та самая надежда — что всё будет хорошо. Что она выживет. Что дети будут живы. Что Семён вернётся.
Алевтина привела Ваньку и Нюшу — показать, что с ними всё в порядке. Дети стояли у кровати, испуганные, притихшие, смотрели на мать большими глазами.
— Мама, — прошептала Нюша, — ты выздоравливай. Мы тебя ждём.
Шура с трудом улыбнулась, протянула руку, погладила дочку по голове.
— Я скоро, — прошептала она. — Скоро встану. Вы только слушайтесь тётю Алю и бабушку с дедушкой.
Ванька молча кивнул, погладил ее по руке. Он был мужчина, он держался.
А на четвёртый день жар спал. Шура открыла глаза и впервые за долгое время почувствовала, что может дышать полной грудью. В теле была слабость, но та слабость, которая приходит после выздоровления, — тягучая, но живая.
— Вера, — позвала она. — Мама Вера…
Вера, дремавшая на лавке, встрепенулась, подскочила к кровати.
— Что? Что такое? Плохо?
— Нет, — Шура улыбнулась. — Хорошо. Кажется… всё позади.
Вера всмотрелась в её лицо, потом перевела взгляд ниже, на живот. Помолчала, потом спросила тихо:
— Чувствуешь?
Шура прислушалась к себе. Внизу живота было пусто. Не та пустота, которая бывает после потери, а просто — пусто. Как будто ничего и не было.
— Нет, — сказала она. — Не чувствую.
Вера кивнула, перекрестилась на иконы.
— Слава тебе, Господи. Значит, вышло.
Шура закрыла глаза. На душе было странно — и легко, и горько одновременно. Легко оттого, что опасность миновала. Горько оттого, что пришлось заплатить такую цену.
— Я хочу увидеть детей, — сказала она. — Приведи их, мама Вера. Пожалуйста.
Вера кивнула, накинула платок и вышла.
А Шура лежала, смотрела в потолок и думала о том, что жизнь — она жестокая штука. Иногда, чтобы спасти одних, приходится жертвовать другими. Даже если эти другие — твоя собственная кровь.
— Прости, — прошептала она в пустоту. — Прости, если сможешь.
За окном светило солнце. Где-то пели птицы. Жизнь продолжалась. И нужно было жить дальше, ради детей и ради Семёна, который обязательно вернётся, и ради мамы Веры с дедом Степаном.
Автор Потапова Евгения