Перед сном Шура перебрала кучу вариантов. Она же теперь знает, как всё случится, значит, у неё есть шанс этого избежать. Это она про подземный ход не знала и схрон не делала, а теперь у неё есть запасной выход.
— Утро вечера мудренее, — подумала Шура и постепенно провалилась в сон.
Снилось ей, как она рожала третьего в бане, как помогала ей Никифоровна, как напуганы были дети. Во сне же видела, как немцы подожгли их хату, пока она рожала, и как они бежали вместе с детьми по лесу, ибо путь в лаз был отрезан. Как старая повитуха пыталась остановить солдат, а они её просто зарезали. Видела, как Ванька тащил за руку испуганную Нюшу, как они все вчетвером — она с младенцем на руках, Ванька и Нюша — бежали по лесу, проваливаясь в сугробы, а сзади слышалась чужая речь и лай собак.
И вдруг сон изменился. Она увидела себя со стороны: она бежит, прижимая к груди младенца, Ванька сзади спотыкается, падает, она оборачивается, хочет броситься к нему, но ноги не слушаются, а в руках — кричащий, беспомощный комок, который не даёт ей двигаться быстро. Дикая слабость после родов. Немцы всё ближе, Ванька в снегу, Нюша замерла...
— Нет! — закричала Шура и проснулась.
Сердце бешено колотилось в груди, рубашка прилипла к телу. В избе было темно, только лампадка теплилась перед иконами. Дети спали на печке, их дыхание было ровным и спокойным.
Шура села, обхватила голову руками. Сон был такой же, как тогда, у деда. Только теперь она видела не просто картинку, а себя — живую, настоящую, пытающуюся спасти детей и не могущую из-за этого младенца.
Она встала, подошла к окну. За стеклом было темно, только месяц светил сквозь редкие облака.
— Вот тебе и ответы на все вопросы. Если роды начнутся не вовремя? Если немцы придут именно в тот день, когда я буду беспомощна? Если этот ребёнок всё равно станет причиной, даже несмотря на все мои приготовления?
Мысли метались, как птицы в клетке. Она вспомнила слова Веры: «Лишний рот — это возможная смерть для тех, кто уже есть». Вспомнила деда: «Погубит он всех». Вспомнила травы в сундуке.
Шура подошла к сундуку, откинула крышку. Долго смотрела на тряпицу с травами. Потом медленно, очень медленно, взяла её в руки.
— Прости, — прошептала она. — Прости меня, маленький. Если бы был другой выход…
Она развернула тряпицу, взяла щепотку сухих стебельков. Пахло горько, терпко, страшно.
И в этот момент на печке завозилась Нюша, что-то пробормотала во сне, позвала: «Мама… мама, где ты?»
Шура вздрогнула, отдёрнула руку. Травы посыпались на пол, рассыпались по половицам.
— Здесь я, доченька, здесь, — ответила она, задвигая сундук. — Спи, родная. Я тут.
Она подошла к печке, погладила Нюшу по голове, поправила одеяло. Постояла, слушая дыхание детей. А потом вернулась к рассыпанным травам, собрала их дрожащими руками, завернула обратно в тряпицу и сунула на место. Захлопнула крышку.
Шура легла, свернулась калачиком и долго смотрела в темноту. Под утро, когда за окном начало сереть, она встала и побрела топить печь. Затем достала травы из сундука, вскипятила воду на печке и заварила их.
Она стояла у печи, глядя, как тёмный настой закручивается в кружке. Руки не дрожали. Мыслей не было — только холодная пустота в груди и понимание: выбора нет.
— Мама, — раздалось с печки. Ванька свесил голову, смотрел сонными глазами. — Ты чего так рано?
— Корова, сынок. Спи давай.
Он нырнул обратно под одеяло. Шура поднесла кружку к губам, выпила всё залпом. Горько, до тошноты. Она поставила кружку на стол, вытерла рот рукой и пошла во двор — доить корову. Работа не ждала.
Не успела она дойти до сарая, как её вырвало, а потом ещё раз. Она попила ту воду, что несла корове, в ней же и умылась и, покачиваясь, побрела в коровник.
— Я потом ещё заварю, — решила она.
За раннее утро она выпила несколько кружек отвара, и каждый раз организм отторгал отраву.
Утром пришла Вера. Молча села за стол, молча смотрела, как Шура управляется по хозяйству.
— Ну? — спросила она наконец.
— Не принимает тело отвар, сразу выворачивает, — коротко ответила Шура, не оборачиваясь.
— Надо баню топить, — ответила Вера.
— Да сколько раз уже после Семки баню топили! А он там сидит, как приклеенный! Ничего его не берёт! — в сердцах крикнула Шура.
— Не кричи, не пугай детей, — нахмурилась Вера. — Я к повитухе схожу, её спрошу, чего ещё сделать можно.
— Мама Вера, опять мне тот кошмар приснился, — со слезами в глазах сказала Шура. — Только там ещё и наша Никифоровна погибнет, а не только мы. В день родов всё это случится. И наши хаты немцы спалят.
Вера слушала молча, и с каждым словом лицо её становилось всё суровее.
— Значит, не просто видение, — сказала она наконец. — Значит, дед тебе не просто так показывал. Он дату показывал. День, когда всё случится.
Шура кивнула, вытирая слёзы рукавом.
— Я не могу этот день высчитать. Не знаю. В видениях вроде зима, а может, и март. Снег лежит ещё, мороз и холодно. Примерно в это время.
Вера подошла к окну, посмотрела на улицу. Там, за изгородью, копошились куры, где-то мычала корова, жизнь шла своим чередом. А здесь, в этой избе, две женщины решали вопрос жизни и смерти.
— Значит, так, — сказала Вера, поворачиваясь. — Баню топить будем сегодня. И не рассказывай мне, сколько раз ты её топила. Будем, пока не получится. Потому что если этот ребёнок останется, вы все погибнете в один день. И Никифоровна с вами. И я, может быть, если рядом окажусь.
— А если не получится? — глухо спросила Шура. — Если тело не принимает?
— Значит, будем пробовать другое. Я к Никифоровне схожу, она бабка опытная, всякое видала. Может, травы другие есть, покрепче. Или ещё что.
Вера накинула платок.
— Ты пока детей займи. Ваньку с Нюшкой к Алевтине отведи. А сама в баню готовься. Я скоро вернусь.
Она вышла. Шура осталась одна. Посмотрела на свои руки, на живот, который пока ещё не выдавал её тайны. И пошла собирать детей.
— Ваня, Нюша, — позвала она. — Одевайтесь. К тётке Алевтине пойдёте, с внуками её поиграете. Она вас пирожками угостит.
— А ты, мама? — спросила Нюша.
— А я позже приду. У меня дела.
Дети послушно засобирались. А Шура смотрела на них и думала: «Лишь бы они живы были. Лишь бы этот день прошёл. Лишь бы всё получилось».
Она отвела их к Алевтине, которая, увидев Шуру, сразу поняла — дело не в помощи по хозяйству.
— Тётя Аля, с ребятней посидите, пожалуйста, — попросила Шура. — Надолго. Может, до вечера, может, до завтра.
Алевтина кивнула, обняла детей, увела в дом. А Шура вернулась к себе, растопила баню и стала ждать Веру.
Вера пришла не одна. С ней была Никифоровна.
— Ну, показывай, мать, что у тебя, — сказала повитуха, входя в баню. — Слышала я про твои беды.
Шура опустилась на лавку, закрыла лицо руками и заплакала.
— Слезами горю не поможешь, — покачала головой старуха.
— Ладно, — сказала Шура, вытирая тыльной стороной руки щёки. — Что делать надо?
Никифоровна деловито осмотрела баню, попросила воды, трав, чистых тряпок.
— Делать будем вот что, — сказала она. — Сначала попарим тебя как следует, чтобы тело размягчилось. Потом отвар выпьешь, но не тот, что дед дал, а мой, особый. Он мягче действует, но вернее. И потом… потом будем ждать.
— Ждать? — не поняла Шура.
— А ты думала, всё быстро? — усмехнулась Никифоровна. — Организм — он не дурак. Он за жизнь держится. Твоя задача — помочь ему отпустить. А для этого надо время.
Вера всё это время стояла в стороне, молчала. А потом вдруг сказала:
— Я с тобой, Шура. Всё время буду рядом. Что бы ни случилось, я помогу и поддержу.
Шура посмотрела на неё, и впервые за эти дни на душе стало чуть теплее и легче.
Продолжение следует...
Автор Потапова Евгения