Зал ожидания пах кофе и чем-то казённым - то ли хлоркой, то ли пылью. Пластиковые скамейки, табло с расписанием, автомат с водой в углу.
Евгения усадила Николая Григорьевича у окна. Переноску он поставил на колени, держал обеими руками. Пальцы снова тянулись к решётке.
– Чай? – спросила она. – Я принесу.
Он кивнул. Не отрывал глаз от телефона.
Евгения пошла к буфету. Взяла два стакана, заплатила. Вернулась, села рядом.
Николай Григорьевич смотрел на экран телефона. Пусто. Никаких сообщений, никаких звонков.
– Сколько времени? – спросил он.
– Час дня.
Он кивнул. До его поезда - три с половиной часа. Вроде бы много. Но Евгения видела, как он волнуется. Как сжимает пальцы на решётке переноски.
– Расскажите о нём, – попросила она. Просто чтобы отвлечь. – О Пушке.
Николай Григорьевич посмотрел на неё. Потом - на переноску.
– Нашли его во дворе. Котёнком ещё. Месяца три было, может, меньше. Жена увидела, говорит - давай возьмём. Я сначала не хотел.
– Почему?
– А зачем? Возни много. – Он помолчал. – Но жена настояла.
Пушок внутри переноски зашевелился. Мяукнул тихо. Николай Григорьевич наклонился к решётке, сказал что-то негромко - Евгения не расслышала.
– С женой давно? – спросила она. Потом поняла, как это прозвучало. – То есть... были вместе?
– Пятьдесят один год, – ответил он спокойно. – Познакомились в институте. Я на инженера учился, она - на учительницу. Поженились на третьем курсе.
Пятьдесят один год. Евгения попыталась представить - и не смогла. Сама была замужем дважды, оба раза недолго. Первый раз - молодость, глупость. Второй - ошибка. Никого рядом уже лет двадцать.
– Пушка она любила, – продолжал Николай Григорьевич. – Разговаривала с ним, как с человеком. Он ей отвечал. Мяукал по-разному - то так, то эдак. Она понимала.
– А вы?
Он усмехнулся:
– Я научился. Потом. Когда её не стало.
Помолчали. Евгения пила остывший чай. На табло мелькали номера поездов, города, время.
– С дочкой... – начала она и осеклась. Не её дело.
Но Николай Григорьевич понял.
– Не близки мы, – сказал просто. – После смерти матери совсем отдалились. Она - в своей жизни. Работа, заботы. Я - в своей. Пенсия, врачи, вот это всё. – Он кивнул на переноску. – Пушка она терпит. Меня тоже.
Терпит. Это слово царапнуло.
Евгения подумала о себе с Ириной. Тоже терпели друг друга? Или любили когда-то, пока не разучились?
– У меня сестра, – сказала она вдруг. Не собиралась говорить, само вырвалось. – Три года не разговариваем.
Николай Григорьевич посмотрел на неё. Не удивился.
– Поссорились?
– Наследство. Квартира родителей. Кому что, сколько... Глупость, в общем.
– И теперь?
Евгения смотрела в окно. На улице - лето, солнце, люди идут по своим делам.
– Теперь еду к ней. Она болеет. Узнала случайно.
– Примириться?
– Не знаю. – Она покачала головой. – Попробовать, наверное. Если пустит.
Николай Григорьевич кивнул. Ничего не сказал.
***
Прошёл ещё час.
Дочь не звонила. Николай Григорьевич набирал каждые пятнадцать минут. Гудки, сброс. Гудки, сброс. Лицо у него становилось всё темнее.
Евгения сходила за бутербродами. Он не притронулся. Только чай допил.
– Может, написать? – предложила она. – Сообщение?
– Написал. Не отвечает.
Пушок в переноске мяукнул громче. Потом ещё раз. Николай Григорьевич открыл дверцу, погладил его - одним пальцем, по голове.
– Тише, Пуш. Тише.
Кот смотрел на него жёлтыми глазами. Такими же, как ночью - в поезде, когда смотрел на Евгению.
***
Половина третьего. Телефон зазвонил.
Николай Григорьевич схватил его, приложил к уху. Слушал. Лицо менялось - от надежды к чему-то другому.
– Понятно, – сказал он. – Да. Понятно.
Положил трубку. Сидел молча.
– Что? – спросила Евгения.
– Перепутала. – Голос тусклый. – Думала, завтра приеду. Сегодня у неё на работе совещание, срочное. Вырваться не может. Может, к вечеру...
К вечеру. Но поезд Николая Григорьевича - в 16:40. Через два часа.
– Можете остаться? – предложила Евгения. – Переночевать где-нибудь, завтра уехать...
Он сказал:
– Заезд в дом престарелых послезавтра утром. По записи. Опоздаю - следующее окно через несколько недель, а то и месяцев.
Несколько недель или месяцев. В его возрасте, в его состоянии.
– Такси до дочери? – Евгения цеплялась за варианты.
– Другой конец города. Полтора часа туда, Полтора обратно. Не успею. – Он посмотрел на переноску. Долго. Тяжело. – Может, здесь рядом приют есть какой...
Пушок мяукнул. Будто услышал. Будто понял.
Евгения смотрела на кота. На старика. На переноску с серой пластиковой решёткой. На руки, которые одиннадцать лет тянулись к этой решётке.
Приют. Чужие люди. Клетка. Может быть - усыпление, если не возьмут.
Одиннадцать лет - и такой конец.
– Я его заберу, – сказала она.
Николай Григорьевич поднял голову. Посмотрел непонимающе.
– Что?
– Заберу. Живу одна. Аллергии нет, у сестры тоже. – Евгения и сама не знала, что говорит. Слова шли откуда-то, помимо воли.
Он молчал. Смотрел на неё.
– Я вам телефон оставлю, – продолжала Евгения. – Буду звонить, рассказывать. Как он там, что делает. Если хотите.
– Вы... – Николай Григорьевич запнулся. – Вы же меня не знаете. И сестра ваша...
– Не знаю, – согласилась она. – Но так лучше, чем приют. Правда же?
Он молчал ещё с минуту. Смотрел на переноску. На Пушка, который смотрел в ответ.
Потом достал из сумки пакет. Корм, миска, маленькая потрёпанная мышь.
– Любимая, – сказал. – С ней спит.
Евгения взяла пакет. Руки у неё тоже дрожали.
***
Перрон. Поезд стоит у третьей платформы, до отправления десять минут.
Николай Григорьевич держал переноску. Не отдавал.
Евгения стояла рядом. Ждала.
– Пушок, – сказал он тихо. – Пуш.
Кот внутри мяукнул. Поднял лапу - серую, пушистую - и положил рядом с пальцами Николая Григорьевича. Не на пальцы. Рядом.
Старик стоял так несколько секунд. Потом наклонился к решётке, сказал что-то - одними губами, без звука.
Выпрямился. Передал переноску Евгении.
– Спасибо, – сказал. Голос сухой, без эмоций. Но глаза - другие. – Мой телефон запишите.
Она достала свой телефон, записала номер. Продиктовала свой.
– Я позвоню, – сказала. – Расскажу, как доехали.
Он кивнул. Повернулся и пошёл к вагону.
Не оглянулся.
Евгения стояла на перроне, держала переноску. Смотрела, как он поднимается по ступенькам - медленно, держась за поручень. Как скрывается внутри.
Поезд тронулся. Поплыл мимо, набирая скорость.
Пушок мяукнул. Тихо, вопросительно.
– Поехали, – сказала Евгения. – К сестре.
***
Такси остановилось у знакомого подъезда. Старая пятиэтажка, кирпичная, с облупившейся краской на козырьке. Евгения выросла здесь. Здесь жили родители, пока были живы. Потом - Ирина одна.
Три года не была. А кажется - вчера.
Переноска в руке, сумка на плече. Евгения подошла к домофону. Набрала код - тот же, что и раньше.
Гудок. Щелчок.
– Кто? – Голос Ирины. Настороженный, глухой.
– Это я. – Евгения сглотнула. – Женя.
Пауза. Долгая. Бесконечная.
– Поднимайся.
Щелчок отбоя.
Евгения толкнула дверь. Ступеньки - те же, стёртые, знакомые. Первый этаж, второй. Запах подъезда - кошки, борщ, чьи-то сигареты.
Третий этаж. Дверь слева.
Открыта.
Ирина стояла в проёме. Похудевшая - сильно. Тёмные волосы с сединой, которой три года назад не было. Бледное лицо, тени под глазами.
Смотрела на сестру. Потом - на переноску в её руке.
– Это кто?
– Пушок. – Евгения шагнула вперёд. – Потом расскажу.
Ирина отступила. Впустила.
Квартира - та же. Те же обои, та же люстра, тот же скрип паркета. Только пусто как-то. Тише.
Евгения поставила переноску на пол. Открыла дверцу.
Пушок вышел. Осмотрелся. Понюхал воздух. Пошёл по комнате - не торопясь, изучая.
– Откуда? – спросила Ирина. Смотрела на кота.
– Из поезда. Долго объяснять. – Евгения выпрямилась. Посмотрела на сестру. – Как ты?
Ирина пожала плечами:
– Живу.
Они стояли друг напротив друга. Три года молчания - между ними, вокруг них.
– Чай? – спросила Ирина.
– Давай.
***
Вечер.
Пушок сидел на кресле у окна, смотрел на улицу. Устроился - как будто всегда тут жил. Рядом, на полу - потрёпанная мышь.
Ирина лежала на диване, укрытая пледом. Слушала - про поезд, про Николая Григорьевича, про дочь, которая не приехала.
– И ты просто взяла кота, – сказала она, когда Евгения закончила.
– Да.
– Чужого.
– Да.
Ирина смотрела на Пушка. Кот повернул голову, посмотрел в ответ. Жёлтые глаза, спокойный взгляд.
– Красивый, – сказала Ирина.
Евгения встала.
– Пойду чайник поставлю.
На кухне - всё по-старому. Плита, раковина, окно во двор. Чайник - новый, электрический. Раньше был со свистком.
Евгения достала чашки. Две. Нашла заварку.
В кармане - телефон с новым контактом: «Николай Григорьевич».
Приготовит чай и позвонит. Расскажет: доехали, Пушок устроился, сёстры пьют чай.
Из комнаты донёсся голос Ирины - она что-то говорила коту. Тихо, неразборчиво.
Чайник закипел.
Как думаете, с кем останется Пушок? С Ириной или Евгенией?
Нужно продолжение истории?
Делитесь мнением в комментарии и ставьте 👍 рассказу!
Другие истории про котиков и их хозяев: