— Ты опять пересолила, — мать отодвинула тарелку кончиками пальцев, будто я подсунула ей отраву.
Я стояла у плиты в её кухне. Полтора часа назад вышла с работы, села в автобус и сорок минут тряслась через весь город, чтобы успеть сварить ей этот суп.
Шесть лет так. Каждый будний день. Иногда и в выходные.
После серьёзной болезни маме потребовался постоянный уход — ей было шестьдесят семь, одной справляться она не могла. Я не раздумывала. Перекроила график, перешла на полставки. Потеряла двенадцать тысяч рублей в месяц.
И я ездила. Пять-шесть раз в неделю. Сорок-пятьдесят минут в одну сторону. Готовила, убирала, стирала, возила по врачам, покупала лекарства. Восемнадцать тысяч ежемесячно уходило на её нужды. Костя, мой муж, не жаловался. Но я видела, как он вечерами сидит над тетрадкой и вычёркивает строчки. Наш отпуск. Ремонт в ванной. Новая куртка для него.
Я не просила спасибо. Но то, что получала вместо, — выедало изнутри.
— Лариска с третьего этажа варит лучше, — сказала мать, глядя в стену. — У неё бульон прозрачный.
Я молча убрала суп в контейнер. Три часа жизни — закупка, дорога, готовка.
— Мам, я же стараюсь.
Тонкие губы сжались в нитку.
— Старайся лучше.
Раиса появилась в январе прошлого года. Мать нашла объявление в газете — «Сиделка с опытом, добрая, ответственная». Я была против: двадцать пять тысяч в месяц, лишних денег нет. Но мать заявила, что ей «нужен нормальный человек рядом, а не замотанная дочь с кислой миной».
Я проглотила это. Как глотала все эти годы.
Раиса оказалась полной женщиной с мягким лицом и располагающей улыбкой. Всегда в чистом переднике, аккуратная, спокойная. Варила бульон — и он на самом деле был прозрачным. Читала матери вслух. Называла «Зинаида Павловна, голубушка».
Мать расцвела. За первый месяц стала улыбаться — чего я не видела уже года три.
Я подумала: может, так и лучше. Может, мне просто не хватало сил быть достаточно тёплой.
Стала ездить реже. Три раза в неделю, потом два. Деньги на Раису мать платила из пенсии, остальное я добавляла.
Через три месяца приехала с пирогом. Шарлотка — мамина любимая. Час возилась с тестом, яблоки запекала отдельно, как она учила меня в детстве.
Мать посмотрела на пирог. Потом на Раису, которая сидела рядом и вязала.
— Раечка, попробуй. Вера старалась, — и засмеялась. Как будто моя стряпня — это что-то забавное.
Раиса взяла кусок.
— Вкусно. Но в следующий раз я испеку. У меня рецепт из монастыря, Зинаида Павловна его обожает.
Мать кивнула. Свой кусок так и не попробовала.
Я убрала шарлотку в пакет и увезла домой. Костя съел весь противень за два дня.
— Вкуснотища, — сказал он. — Твоя мать что-то потеряла.
А я не могла объяснить, почему мне так тяжело от безобидного, в общем-то, вечера. Ведь Раиса хорошо ухаживала. Ведь мать имела право нанять того, кого хочет.
Но внутри росло что-то тяжёлое. Как камень, который каждый день становился больше.
В апреле приехала без предупреждения. Обычно звонила за час — Раиса просила, чтобы «Зинаида Павловна успела причесаться». Но в тот день вышла с работы раньше. Купила маме конфеты «Птичье молоко».
Поднялась на третий этаж. Достала ключи. Вставила в замок.
Ключ не подошёл.
Я стояла перед дверью квартиры, в которой выросла, и мой ключ не поворачивался.
Позвонила в дверь. Тишина. Позвонила ещё раз — долго, не отпуская кнопку.
— Кто? — голос Раисы.
— Это Вера. Откройте.
Раиса стояла в проёме. Передник на месте. Но глаза — быстрые, оценивающие.
— Верочка, а мы вас не ждали сегодня.
— Я к маме.
— Зинаида Павловна отдыхает.
— Я тихо.
Раиса не двигалась. Стояла в дверях, держась за косяк. Мне пришлось протиснуться мимо неё.
Мать сидела в кресле у окна. По телевизору шёл сериал.
— Мам, привет. Конфеты привезла.
Мать посмотрела на меня. Потом на Раису за моей спиной.
— Зачем приехала? Я же не звала.
— Хотела тебя увидеть.
— Видишь? Раиса, чай сделай. Только мне, Вера же не останется.
Я села на диван. Положила конфеты на стол.
— Мам, почему замки поменяли?
Мать не повернулась.
— Раиса сказала — старый заедал.
— У меня ключи не подходят.
— Ну так сделаем новые. Потом.
«Потом» звучало как «никогда».
Просидела пятнадцать минут. Мать пила чай. Раиса вязала. Конфеты так и лежали нераспечатанные.
Я встала.
— Мам. Я шесть лет езжу к тебе. Каждый день. Потратила больше миллиона рублей. А ты мне ни разу не сказала «спасибо». Зато Раечке, которая тут четыре месяца, улыбаешься как родной.
Мать поджала губы.
— Деньги считаешь, которые на мать потратила?
— Нет. Я считаю годы, которые ты не замечала.
Я вышла. Раиса стояла в коридоре.
— Верочка, не расстраивайтесь. Мамочка просто устала.
Я не ответила. Взяла куртку и спустилась по лестнице.
Вечером Костя обнял. Я уткнулась ему в плечо и стояла так минуты три.
— Может, отпусти? — сказал он тихо. — Раз ей там хорошо.
Я промолчала. Отпустить мать — как отпустить человека, которому нужна помощь. Даже если он тебя отталкивает.
Через неделю позвонила соседка тётя Люда. Голос осторожный.
— Верка, ты когда у матери была последний раз?
— В субботу.
— А вчера к ней мужчина приходил. С портфелем. Серьёзный. Раиса его впустила.
Я звонила матери — не брала трубку. Звонила Раисе — «Зинаида Павловна отдыхает, перезвоните завтра».
Через несколько дней приехала снова. Раиса открыла, но на лице — настороженность.
— Верочка, а Зинаида Павловна спит.
— Разбужу.
Мать не спала. Сидела на кровати, перебирала бумаги. Увидела меня — быстро спрятала.
— Мам, что за бумаги?
— Тебя не касается.
— Мам.
— Не твоё дело!
Я не стала скандалить. Посидела рядом, потом ушла. Но заглянула к тёте Люде.
Людмила Сергеевна — бывший бухгалтер, живёт этажом ниже.
— Тот мужчина с портфелем — я его в подъезде перехватила. Спросила, не из управляющей ли компании. Он сказал — нотариус.
Нотариус. На дом. К маме, которой нужен постоянный уход.
Я проверила нотариальные конторы рядом с маминым домом. В одной подтвердили: да, был вызов, да, составлено завещание. Содержание раскрыть не могут.
Но я уже догадывалась.
Вечером позвонила матери.
— Мам, ты переписала завещание?
Тишина.
— Кто тебе сказал?
— Неважно. Переписала?
— Да.
— На кого?
— На Раису. Она мне как дочь. А ты — только за квартирой.
Я стояла в коридоре нашей квартиры. Костя в комнате слышал каждое слово.
— Мам, я вложила в тебя больше миллиона рублей. Годы жизни. А я, значит, «за квартирой»? А Раиса, которая здесь год, — она «как дочь»?
— Ты считаешь! Вот поэтому!
— Конечно. Потому что ты не замечаешь. Если бы ты хоть раз сказала «спасибо» — мне бы не пришлось.
Я положила трубку. Костя вышел, постоял рядом.
— Ты же понимаешь, что это не про квартиру?
— Понимаю.
Но квартира — это тоже важно. Не как деньги. Как справедливость. Я единственный ребёнок. Мать всю жизнь говорила: «Это всё тебе останется». А теперь — чужому человеку. За год.
Что-то тут было не так. И я решила проверить.
Я стала наводить справки о Раисе — через знакомых, через открытые источники. И выяснилось: у неё уже были проблемы с законом. Похожая история с другим пожилым человеком — тоже доверие, тоже уход, тоже попытка получить имущество.
Я тут же поехала к матери. На такси — не могла ждать автобус.
Позвонила в дверь. Раиса открыла.
— Я иду к матери.
Мать сидела в кресле.
— Мам, мне нужны все документы. Паспорт, пенсионное, доверенности.
— Зачем?
— Потому что твоя Раечка уже обманула одного пожилого человека. И сейчас делает то же самое с тобой.
Мать побледнела. А потом покраснела — от злости.
— Ты врёшь! Ты завидуешь!
— Мам, я проверила. Это факт.
— Вон! Вон из моего дома!
Раиса стояла в дверном проёме. Лицо стало жёстким — ничего от прежней мягкости.
— Верочка, вы расстраиваете маму.
Я посмотрела на неё.
— Я знаю про доверенность. Знаю про нотариуса. И знаю про вашу историю. Я обращусь куда следует.
Раиса не ответила. Только на секунду отвела взгляд.
Мать закричала:
— Ты предала меня! Собственную мать!
Я стояла посреди комнаты, в которой выросла. Обои те же — жёлтые, с мелкими цветами. И мать — та же. Только кричала так, будто я была врагом.
Я развернулась и ушла. На улице было тепло — июнь. Я села на лавку у подъезда, достала телефон и записала адрес прокуратуры.
На следующий день я подала заявление — о том, что Раиса обманным путём пытается завладеть имуществом моей матери. И отдельно обратилась в суд: завещание было составлено в период, когда состояние здоровья мамы ставило под вопрос её способность принимать такие решения.
Мать узнала в тот же день. Позвонила. Сказала четыре слова:
— У меня нет дочери.
И положила трубку.
Прошло два месяца. По моему заявлению началась проверка. Раиса больше не работает у мамы. Выяснилось, что похожая ситуация была и в другом районе.
Мать я не видела с того дня. Новую сиделку нашли через агентство — Костя договорился. Тридцать тысяч в месяц из наших денег.
Мать не звонит. Не открывает дверь. Тётя Люда передаёт: «Твоя мать говорит, что у неё больше нет дочери».
А я всё равно оплачиваю сиделку. Покупаю лекарства. Передаю через тётю Люду продукты.
Разбирательство по завещанию назначено на осень.
Костя говорит: «Ты всё правильно сделала». Но я вижу, как он отводит взгляд, когда я набираю мамин номер и слушаю гудки.
По ночам я думаю: а если бы не стала разбираться? Мать была бы довольна. Раиса осталась бы. Квартира — ладно, пусть. Зато мать бы со мной разговаривала.
А потом вспоминаю того другого человека, которого Раиса обманула до моей матери. У него тоже, наверное, были близкие. Которые отступили.
Я не отступила. Но мать мне этого не простит.
Как думаете — я защитила её? Или предала? Как бы вы поступили?