Мы договаривались не говорить.
Когда поженились — пять лет назад — сразу обсудили. Финансы — наше личное дело. Родителям, друзьям, коллегам — не рассказываем. Ни сколько зарабатываем, ни сколько тратим, ни сколько откладываем.
Оля согласилась. Сказала — правильно, так спокойнее.
Пять лет так жили.
Я работаю программистом. Удалёнка, западная компания, зарплата в долларах. Начинал с полутора тысяч. Сейчас — четыре двести. В рублях — около четырёхсот тысяч в месяц.
Много. Для нашего города — очень много. Средняя зарплата здесь — сорок пять тысяч.
Оля работает учителем. Тридцать две тысячи. Она любит свою работу, дети её обожают. Деньги — не главное, говорит она.
Живём нормально. Квартира своя — купили два года назад. Машина — одна, мне хватает. Откладываем на будущее, на ребёнка, на всякий случай.
Её родители живут в соседнем городе. Два часа на машине. Ездим раз в месяц, иногда — реже.
Отношения нормальные. Тёща — Валентина Петровна — женщина простая, работала на почте, сейчас на пенсии. Тесть — Николай — всю жизнь на заводе, тоже пенсионер.
Пенсия у обоих — по семнадцать тысяч. На двоих — тридцать четыре. Плюс огород, куры, картошка. Живут небогато, но не бедствуют.
Мы помогали. Иногда. На день рождения — подарки хорошие. На Новый год — продукты, деньги немного. Крышу в прошлом году помогли починить — я дал пятьдесят тысяч, не в долг.
Нормально помогали. Не каждый месяц, но когда нужно.
В марте Оля ездила к ним одна. Я работал — проект горел, дедлайн на носу.
Вернулась вечером. Странная какая-то. Нервная.
– Как съездила?
– Нормально.
– Родители как?
– Нормально.
Нормально, нормально. Но глаза прячет.
– Что случилось?
– Ничего.
Я не стал давить. Устала с дороги, бывает.
Через неделю позвонила тёща.
– Дима, здравствуй.
– Здравствуйте, Валентина Петровна.
– Дима, нам нужна помощь.
– Что случилось?
– Николаю операция нужна. На колено. По квоте — очередь два года. Платно — сто восемьдесят тысяч.
Сто восемьдесят. Сумма большая, но подъёмная.
– Понял. Обсудим с Олей, перезвоню.
– Хорошо. Только, Дима... Оля сказала, ты хорошо зарабатываешь. Четыреста тысяч.
Я замер.
– Что?
– Четыреста тысяч в месяц. Оля сказала. Мы не знали, что ты такой успешный.
Она сказала. Оля сказала.
– Валентина Петровна, я перезвоню.
Положил трубку.
Вечером Оля вернулась с работы. Я сидел на кухне.
– Ты рассказала родителям, сколько я зарабатываю.
Она замерла в дверях.
– Откуда ты...
– Твоя мама позвонила. Попросила денег на операцию. И сказала, что я зарабатываю четыреста тысяч.
Молчит. Смотрит в пол.
– Мы договаривались.
– Я знаю.
– Пять лет назад. Не рассказывать никому.
– Я знаю.
– Почему ты рассказала?
Она села напротив. Руки на столе, пальцы сцеплены.
– Они спрашивали. Как мы живём, почему квартиру купили такую дорогую, откуда деньги на машину.
– И что?
– Я сказала — Дима хорошо зарабатывает.
– Сколько — не надо было говорить.
– Они допытывались. Мама сказала — мы же семья, какие секреты?
– Секреты — потому что мы так решили. Вместе.
– Я не думала, что они будут просить.
Не думала. Пять лет жили рядом, она не знает своих родителей?
– Что они ещё сказали?
– Когда?
– Когда ты рассказала.
Она помолчала.
– Мама сказала, что это нечестно. Что мы живём хорошо, а они еле сводят концы.
– Мы им помогаем.
– Она сказала — мало помогаем. Раз у тебя такая зарплата.
Мало. Пятьдесят тысяч на крышу. Подарки на праздники. Продукты.
– Сколько — не мало?
– Она сказала... – Оля запнулась. – Сказала, что хорошие дети отдают родителям десять процентов.
Десять процентов. От четырёхсот тысяч. Сорок тысяч в месяц.
– Это она сказала или ты так думаешь?
– Она сказала. Я не согласна.
– Но ты рассказала им цифру.
– Да.
Я встал. Отошёл к окну.
– Теперь они будут просить. Постоянно.
– Не будут.
– Уже просят. Операция — сто восемьдесят. Потом — что? Машина? Ремонт? Отпуск?
– Дима, это мои родители.
– Я не говорю — не помогать. Я говорю — ты нарушила договорённость.
Она молчала.
– Мы решали вместе. Оба. Пять лет назад. Ты согласилась.
– Я не думала, что это так важно.
– Это важно. Потому что теперь — давление. «У вас же есть». «Вы же можете». «Какие секреты от семьи».
– Они не будут давить.
– Уже давят. Твоя мама — уже.
Тёща позвонила через два дня. Снова.
– Дима, вы обсудили?
– Да. На операцию дадим. Сто восемьдесят.
– Спасибо, сынок. И ещё...
– Что?
– У нас крыша опять потекла. В том месте, где чинили. Мастер сказал — надо всю перекрывать. Двести пятьдесят тысяч.
Двести пятьдесят. Плюс сто восемьдесят. Четыреста тридцать.
– Валентина Петровна, мы только на крышу давали. В прошлом году.
– Плохо сделали. Теперь по новой надо.
– Это не наша ответственность.
Пауза. Долгая.
– Дима, ты же зарабатываешь четыреста тысяч. Каждый месяц. А мы с отцом — тридцать четыре. На двоих.
Вот оно. Началось.
– Мы подумаем.
– Только недолго думайте. Сезон дождей скоро.
Положил трубку.
Вечером разговор с Олей.
– Твоя мама попросила ещё двести пятьдесят. На крышу.
– Я знаю. Она мне звонила.
– И что ты сказала?
– Сказала — обсудим с Димой.
– Мы давали пятьдесят в прошлом году.
– Плохо сделали.
– Это не наша вина.
– Они же не виноваты, что мастер плохой попался.
Не виноваты. Никто не виноват. Только платить — мне.
– Оля, это четыреста тридцать тысяч. За месяц.
– У тебя есть.
У меня есть. Потому что я работаю. По двенадцать часов в день. На сложном проекте. С американцами, которые не прощают ошибок.
– Это наши сбережения.
– Это мои родители.
– Мы копим на ребёнка. На будущее.
– Ребёнок подождёт.
Ребёнок подождёт. Мы три года пытаемся. ЭКО стоит денег. Много денег.
– Нет, Оля. Четыреста тридцать — не дам.
– Сколько дашь?
– На операцию — сто восемьдесят. На крышу — пусть ищут другого мастера. Дешевле.
– Они не найдут дешевле.
– Тогда пусть ждут.
Она встала. Вышла из кухни.
Ночевала в гостиной.
Тёща позвонила ещё через три дня.
– Дима, мы нашли мастера дешевле. Сто девяносто.
Сто девяносто. Плюс сто восемьдесят. Триста семьдесят.
– Сто девяносто — на крышу не дам.
– Почему?
– Потому что мы уже давали. В прошлом году.
– Дима, ты зарабатываешь четыреста тысяч! Каждый месяц! А мы...
– Валентина Петровна, я слышал про тридцать четыре. Но это не моя ответственность.
Тишина. Тяжёлая.
– Оля сказала — ты жадный.
Жадный. Моя жена сказала её матери, что я жадный.
– Оля так сказала?
– Да. Сказала — уговорю, он жадничает просто.
Я положил трубку.
Оля вернулась с работы. Я ждал.
– Твоя мама сказала интересное.
– Что?
– Что я жадный. И что ты меня уговоришь.
Она побледнела.
– Это не так.
– Не так? Она придумала?
– Я не так сказала.
– А как?
– Я сказала... что ты осторожный с деньгами. И что я поговорю.
– Осторожный — это жадный?
– Нет. Мама неправильно поняла.
– Или ты неправильно сказала.
Молчит.
– Оля, ты рассказала им мою зарплату. Без моего согласия. Теперь они просят. Много. И ты за них.
– Я не за них.
– Ты сказала — уговорю.
– Я хотела, чтобы они не волновались.
– Они не волнуются. Они требуют.
Она села на стул. Закрыла лицо руками.
– Я не думала, что так будет.
– Я думал. Поэтому мы договаривались.
Прошёл месяц.
На операцию — дал. Сто восемьдесят тысяч. Перевёл напрямую в клинику, чтобы точно на лечение.
На крышу — не дал.
Тёща звонит каждую неделю. Иногда — через день. Давит. Манипулирует.
«Дима, у нас потолок течёт».
«Дима, отец не спит от боли».
«Дима, мы же семья».
Я не беру трубку. Оля берёт. Возвращается — красная, злая.
– Почему ты не поможешь?
– Я помог. Сто восемьдесят.
– Этого мало.
– Для кого?
– Для них.
– А для нас?
Она молчит.
– Мы копим на ЭКО. Два года копим. Четыреста тысяч — это почти половина. Ты хочешь отдать родителям — вместо нашего ребёнка?
– Это не вместо.
– Это именно вместо. Деньги одни и те же.
– Ты зарабатываешь достаточно.
– Я зарабатываю и решаю, куда тратить. Вместе с тобой. Но не вместе с твоими родителями.
Она ушла.
Ночевала в гостиной. Третий раз за месяц.
В мае приехал тесть. Без предупреждения.
Сел на кухне. Смотрит на меня.
– Дима, нам надо поговорить.
– Слушаю.
– Ты хороший парень. Олю любишь. Это видно.
– Спасибо.
– Но мы с матерью обижены.
– На что?
– На крышу не дал. А сам — четыреста тысяч получаешь.
– Николай, я дал сто восемьдесят на операцию.
– Это другое. Это здоровье. А крыша — это дом. Наш дом.
– Ваш дом. Не мой.
Он посмотрел на меня. Тяжело.
– Мы дочь вырастили. Выучили. Замуж отдали. Это ничего не стоит?
– Это стоит. Но это не значит, что я должен содержать вас до конца жизни.
– Содержать? Мы просим помочь!
– Вы просите — каждый месяц. Сначала крыша. Потом операция. Потом снова крыша. Что дальше?
– Дальше — машина. Старая совсем, разваливается.
Машина. Я так и знал.
– Сколько?
– Хорошую можно за пятьсот найти.
Пятьсот. Плюс сто девяносто. Плюс то, что ещё попросят.
– Николай, я не банк.
– Ты зарабатываешь как банк.
– Я зарабатываю своим трудом. Это мои деньги.
– Это общие деньги. Семейные.
– Моя семья — Оля. И будущий ребёнок. Не вы.
Он встал. Красный.
– Значит, так. Понятно.
– Понятно — что?
– Понятно, какой ты человек.
Он ушёл.
Вечером — скандал с Олей. Большой. Громкий.
– Ты унизил моего отца!
– Я сказал правду.
– Ты сказал — они не твоя семья!
– Они не моя семья. Они — твои родители. Я им не сын.
– Ты мой муж! Это делает их твоей семьёй!
– Это делает меня обязанным помогать — по моему желанию. Не по их требованию.
Она плакала. Долго.
Потом сказала:
– Может, нам развестись.
Я смотрел на неё.
– Из-за денег?
– Из-за того, что ты жадный.
– Я не жадный. Я — разумный.
– Для меня это одно и то же.
Она ушла к родителям. На неделю.
Потом вернулась. Молча. Без разговоров.
Прошло полгода.
Крышу родители починили сами. Взяли кредит. Маленький, на два года. Платят по семь тысяч в месяц. Справляются.
Машину не купили. Старая ещё ездит.
Отношения с тёщей — холодные. Звонит редко. Поздравляет с праздниками. Деньги больше не просит.
С Олей — сложно. Разговариваем. Живём. Но что-то надломилось.
Она говорит — я предал её семью.
Я говорю — она предала наш договор.
Оба правы. Оба — неправы.
ЭКО сделали в октябре. Получилось с первого раза. Оля беременна. Двенадцать недель.
Когда узнали — плакали оба. Обнимались.
На минуту — всё было как раньше.
Потом она сказала:
– Надо родителям сказать.
– Конечно.
– Они обрадуются.
– Да.
– Может... поможем им? Немного? Ради внука?
Ради внука.
Я молчал.
Мама говорит — я перегнул. Надо было дать денег, не портить отношения.
Отец говорит — правильно. Нельзя садиться на шею.
Друг Паша говорит — развёлся бы на твоём месте.
А я думаю: можно ли было иначе? Если бы она не рассказала — ничего бы не было. Никаких требований. Никаких скандалов.
Одно слово — четыреста тысяч — и всё изменилось.
Перегнул я тогда? Надо было дать на крышу, на машину, на всё?
Или я правильно защищал нашу семью — от её семьи?