Правильный взгляд

Шарф я надела по привычке — хотя на улице стоял февраль и все вокруг итак были в шарфах. Но я носила его и в мае, и в июне. Мёрзла постоянно, три года подряд. Руки холодные, ноги ледяные, спина — будто кто-то приложил к лопаткам мокрую тряпку. Я думала — возраст. Сорок девять лет, что ещё ожидать. Кабинет УЗИ находился на втором этаже частной клиники. Настя записала меня сама — через приложение, без моего согласия. Позвонила вечером и сказала: – Мам, завтра в десять тридцать. Улица Ленина, двенадцать...

Лист назначений лежал передо мной — стандартный бланк, синяя печать сверху, почерк дежурного врача наискосок. Я прочитала дважды. Потом ещё раз. Я медсестра процедурного кабинета. Тридцать лет. С девяносто шестого года — каждый день в белом халате, со шприцами, капельницами и чужими венами под пальцами. Мои руки — сухие, в мелких шрамах от игл, кожа истончилась от дезрастворов так, что просвечивают вены. Сорок две тысячи рублей в месяц. Тридцать пять — сорок пациентов за смену. И за эти тридцать лет я научилась одному — читать листы назначений внимательнее, чем те, кто их пишет...

Таблетку я достала привычным движением — даже не глядя. Коробка стояла на холодильнике, между сахарницей и банкой с солью. Белая картонка, потёртая по углам. Я за восемь лет наизусть выучила, где что лежит. Обезболивающее — справа. От давления — слева. Успокоительное — посередине. Четыре тысячи рублей в месяц. Каждый месяц. Восемь лет. Я запила таблетку водой и села за кухонный стол. Голова гудела — не сильно, привычно. Как фоновый шум. Как радио, которое забыли выключить. Гена завтракал напротив...

– ам, он мой самокат сломал! Костя влетел в квартиру, красный, со слезами. Я вытирала руки полотенцем после посуды. Посмотрела на него и сразу поняла – не придумывает. Губа прыгает, кулаки сжаты. Восемь лет – а уже знает, что такое несправедливость. Я накинула куртку и вышла во двор. Самокат лежал у лавки. Руль вывернут под прямым углом, колесо переднее заклинило, дека треснула. Я купила его два месяца назад. Три месяца до этого откладывала. По тысяче, по полторы с зарплаты. Пятнадцать тысяч рублей...

– Ну что, обновимся? – Жанна положила на стол блокнот в розовой обложке и щёлкнула ручкой. Я почувствовала, как сжались пальцы на вилке. Семь лет. Семь лет она приносит этот блокнот на каждый семейный ужин. Бабушкин день рождения, Пасха, Новый год, Восьмое марта — без разницы. Повод может быть любым. Блокнот — всегда один. – Начнём с лидера! – Жанна обвела взглядом стол. Двенадцать человек. Бабушка, дед, тётя Валя, мама, дядя Серёжа с женой, трое двоюродных братьев, Костя, я. И Жанна — на своём привычном месте во главе...

– Надюш, у тебя варенье ещё есть? Домашнее? Я бы взяла баночку. Вам же не жалко. Тётя Зина стояла у холодильника и смотрела на меня с той улыбкой, которую я знала уже шесть лет. Широкая, тёплая, совершенно искренняя. Она и правда не понимала, что делает что-то не так. В этом и была вся проблема. Варенье было. Три банки клубничного — я варила в августе, сама, на даче, четыре часа у плиты. Стояли в кладовой рядом со смородиновым, которое Коля любил по утрам с творогом. Я знала, что если скажу «есть» — уйдут все три...

– Света, ну ты же сестра. Поймёшь. Вадим сидел у нас на кухне и смотрел на меня тем взглядом, каким смотрел всю жизнь. С детства. Старший брат, широкие плечи, громкий голос. Когда он так смотрел — казалось, что отказать невозможно. Неловко. Будто ты жадина, будто ты плохой человек, если скажешь «нет». Был апрель две тысячи шестнадцатого. Мне двадцать восемь. Ему тридцать. – Сколько? — спросил Саша. Он сидел рядом, не говорил ничего лишнего, просто — сколько. – Сто восемьдесят. На свадьбу не хватает...

– Марин, а у тебя какой парикмахер? Скинь номер. Я скинула. Не подумала ничего. Сестра спросила – сестра получила. Это был две тысячи девятнадцатый, мне двадцать семь, Кате двадцать два. Она тогда ещё была блондинкой – светлые волосы до пояса, прямые, с мелированием. Мы вообще не были похожи. Я каштановая, стрижка каре с удлинением. Она светлая, длинные пряди, чёлка набок. Нас даже сёстрами не всегда признавали. Через две недели Катя выложила фото. Каштановые волосы. Каре. С удлинением. Моя стрижка...

– Лена, ну ты хоть послушай. Я же для тебя стараюсь! Мамин голос в трубке звенел так, будто ей самой сейчас идти под венец. Я прижала телефон плечом, потому что руки были заняты – раскладывала образцы приглашений на кухонном столе. Двенадцать вариантов. Три вечера я их рисовала сама, в «Канве», подбирала шрифты, цвета. Дима сказал – красиво. Мне самой нравилось. А мама уже пятнадцать минут объясняла, почему всё это никуда не годится. – Приглашения должны быть с золотым тиснением. На плотной бумаге...

Шкаф был пустой. Полка, на которой стояла шкатулка, – голая, только пылевой прямоугольник. Чёткий, ровный, как след от вещи, которую не двигали годами. Я стояла в маминой квартире через неделю после похорон. Пришла разобрать вещи – одежду в мешки, лекарства выбросить, документы собрать. Четыре года я ездила к маме каждый день. Четыре года – уколы, капельницы, скорая, аптека, поликлиника. Двести восемьдесят тысяч на лекарства и сиделку. Мама умерла в семьдесят два. Тихо. Во сне. Я была рядом. А шкатулки не было...

Калитка не скрипнула. Я ждал, что скрипнет – она всегда скрипела, когда мне было двенадцать. Но петли оказались новые, смазанные, тугие. Кто-то менял. Дом стоял на месте. Бревенчатый, пять окон по фасаду, крыльцо с навесом. Только крыша другая – раньше была шиферная, серая, с трещиной у трубы. Теперь – профнастил, тёмно-красный, ровный. И забор другой. Из профлиста вместо штакетника. И теплица стояла во дворе – большая, из поликарбоната, на том месте, где росла яблоня. Антоновка. Тётя Нина каждую осень присылала нам с ней варенье – в трёхлитровых банках, закатанных жестяными крышками...

– Мам, у бабушки давление двести на сто десять. Скорая забрала. Даша позвонила в половине восьмого утра, я ещё не вышла из дома. Стояла в коридоре, одной рукой застёгивала сапог, другой держала телефон. Февраль, темно, на кухне остывал чай. – В какую больницу? – Четвёртую городскую. Я с ней еду. – Хорошо. Я после работы заеду. Маме – Зинаиде Фёдоровне – семьдесят восемь. Давление скачет последние три года, но до скорой дошло впервые. Я не то чтобы не волновалась – волновалась. Но мне надо было на смену...