Правильный взгляд

– Нет, – сказал Кирилл и щёлкнул пальцами. Так он делал, когда тема для него была закрыта. Щёлкнул – и всё. Решено. Я стояла с телефоном в руке. Мама ещё была на линии. Она слышала. Я уверена, что слышала, потому что в трубке стало очень тихо, а потом раздалось короткое «ну ладно, доченька, ничего». Восемь лет в браке. Шесть из них мама приезжает к нам один раз в год. Один. Летом, в июле, на пять дней. Кирилл сам установил это правило через два года после свадьбы. Сказал спокойно, как говорят о расписании электричек: «Твоя мама – не чаще раза в год...

Роман сидел за кухонным столом и ломал зубочистки. Одну за другой — щёлк, щёлк, щёлк. Щепки ложились на скатерть ровной дорожкой. – Вадик сказал — бизнес его, – произнёс он. Не мне. Столу. – Документы на нём. Юридически — его. Сказал — скажи спасибо, что на работе держу. Я стояла у раковины. Тарелка в руках — мокрая, скользкая. Я сжала её так, что побелели костяшки. – Рома, – сказала я. – Когда ты переписал бизнес на Вадима — что он сказал? – Что вернёт. Когда скажу. Он же мой брат. Брат. Это слово — «брат» — я слышала в нашем доме чаще, чем «люблю»...

- Опять ваша псина гадит у подъезда! Я в полицию звоню! Голос был такой, будто Зинаида Павловна стояла не за дверью, а прямо у меня в прихожей. Я поставила чашку на стол. Грета подняла голову с лежанки и тихо вздохнула. Даже собака уже привыкла. Три года. Три года я живу в этой квартире — однушка на четвёртом этаже, Бутово, панельная девятиэтажка. Переехала сюда в двадцать третьем, когда накопила на первый взнос по ипотеке. Грету получила тогда же, из специализированного центра. Лабрадор, два года на тот момент, сертифицированный поводырь...

Запах сдобы от Сониной куртки я заметила в феврале. Сладкий, тёплый, дрожжевой — как из пекарни. Куртка висела в прихожей, я проходила мимо, зацепила рукавом и уловила. Подумала — из школьной столовой. Соня сидит на третьем уроке рядом со столовой, оттуда несёт выпечкой на весь этаж. Она сама жаловалась: «Мам, там булки пекут, я с ума схожу от запаха». Булки. Ну конечно. Булки. Мне сорок два. Медсестра в стоматологии, полторы ставки, шесть дней в неделю. Руки в трещинах от антисептика — я обрабатываю их двадцать раз за смену, кожа давно перестала заживать...

– Мам просто хочет помочь, – сказал Костя. – Это же формальность. Формальность. Я запомнила это слово. Оно потом всплывало ещё сто раз — каждый раз, когда нужно было объяснить очередную уступку, которую мой муж делал своей матери за мой счёт. Два года назад. Весна, апрель. Мы с Костей девять лет в браке, Юрке пять. Живём в съёмной двушке в Подольске — двадцать восемь тысяч в месяц. Копим на своё жильё шесть лет. Каждый месяц я откладываю пятнадцать тысяч, Костя — десять. Шесть лет. Миллион двести на счёте...

– Дмитрий, а когда ты нормально зарабатывать начнёшь? Галина Петровна произнесла это на дне рождения Ани. При восьми гостях. С поднятым бокалом. Будто тост говорила. Аня сидела рядом, и я почувствовал, как она вжалась в стул. Не увидел – почувствовал. По тому, как она перестала дышать на секунду. Восемь лет я это слышал. В разных формулировках, с разной громкостью, но суть одна. «Приживала». «Анечка тебя кормит». «Мужчина должен обеспечивать». И мой любимый вариант, который тёща выдавала маминым подругам по телефону, думая, что я не слышу: «Нахлебник...

– Четыре тысячи пятьсот за куртку? – Виталий держал чек двумя пальцами, как что-то грязное. – Ты вообще думаешь, когда деньги тратишь? Костя стоял рядом. В новой куртке. Синей, с капюшоном на меху. Он ещё не понимал, почему папа разговаривает таким голосом, но уже притих и прижался к моей ноге. – Это зимняя куртка, – сказала я. – Старая ему мала. Рукава до локтей. – А что, нельзя было на распродаже взять? Или у кого-нибудь попросить? У Маринки сын старше, наверняка осталось. Я молчала. Просить у Маринки...

Я перебирала коробку вечером, перед тем как отвезти. Сидела на полу в пустой комнате — обои содраны, плинтуса сняты, пахнет штукатуркой. Ремонт. Первый за пять лет. Наконец-то накопили. Коробка — обувная, из-под зимних сапог, обклеенная скотчем. Внутри — двадцать три медали и четыре кубка. Тринадцать лет моей жизни. С шести до девятнадцати. Художественная гимнастика. Кандидат в мастера спорта. Семь тысяч тренировок — я как-то посчитала: пять-шесть раз в неделю, тринадцать лет. Семь тысяч раз я вставала...

– Мам, я ухожу из института. Четыре слова. Я стояла в ординаторской, в руке — карточка пациента, за дверью — очередь из двенадцати человек. Телефон прижат к плечу. И эти четыре слова. – Что значит — уходишь? – Я забрала документы. Уезжаю в деревню. Буду выращивать лаванду. Я даже не сразу поняла, что она серьёзно. Лаванду. Моя дочь, пятый курс медицинского, четыре месяца до диплома — лаванду. Два с лишним миллиона рублей за обучение. Пять лет на полутора ставках — я брала дополнительные смены в поликлинике, чтобы платить сто пятьдесят тысяч за семестр...

Двести кустов помидорной рассады стояли в стаканчиках на подоконнике. Два месяца работы. Я сеяла в январе — «Бычье сердце», «Чёрный принц», «Розовый гигант». Каждый сорт в своём лотке, подписанный фломастером. Пикировала в феврале. В марте — закаливала, выставляя на веранду по часу. Грунт, стаканчики, семена — восемь тысяч рублей. Для меня это не мелочь. На пенсию в девятнадцать четыреста — не мелочь. А потом приехал Гущин и поставил забор. Андрей Гущин купил соседний участок три года назад. До него там жил Степаныч — тихий дедок, пчёлы у него были, мы мёд менялись на помидоры...

– Бабуль, он опять забрал, – голос Кирилла в трубке был тихий, сдавленный. Так говорят, когда боятся, что услышат из соседней комнаты. Я села на табуретку в кухне. Пальцы сжали телефон. – Сколько? – Восемьсот. Сказал – за электричество, воду и интернет. Восемьсот рублей. Из двух тысяч, которые я каждый месяц переводила внуку на карту. На ту самую карту, которую оформила на своё имя, но привязала к Кириллову телефону, чтобы мальчик мог хоть что-то купить себе сам. Шоколадку. Карандаши для рисования...

Мужчина стоял на пороге в рабочих ботинках сорок пятого размера и мял в руках кепку. – Здравствуйте, – сказал он. – Я Ашот. Из комнаты. Кран потёк, второй день. Виктор Николаевич не берёт трубку. Я к вам пришёл. Я стояла в коридоре. Полина держалась за мою ногу — пять лет, привычка, когда чужие люди. – Из какой комнаты? – спросила я. – Из дальней. Я снимаю у Виктора Николаевича. Восемь месяцев уже. Восемь месяцев. Я моргнула. Потом ещё раз — медленнее, как будто это поможет переварить. – Вы снимаете комнату, – повторила я...