Я собирала их пятнадцать лет.
Первую купила на первую зарплату. Библиотекарь, восемнадцать лет, девять тысяч рублей. Половину отдала за «Мастера и Маргариту» — коллекционное издание, с иллюстрациями, в суперобложке.
Мама сказала — глупость. Можно было в библиотеке взять, бесплатно.
Но это другое. Своя книга — это своя книга. Можно открыть в любой момент. Можно поставить на полку. Можно погладить корешок.
К тридцати трём годам у меня было триста сорок семь книг.
Три шкафа. Вся стена в гостиной. Классика, современная проза, поэзия, нон-фикшн. Каждую — читала. Каждую — помню.
Некоторые — с автографами. Улицкая подписала на встрече в Москве. Водолазкин — на книжной ярмарке. Пелевин — случайно встретила в кафе, он был в хорошем настроении.
Три автографа. За пятнадцать лет.
Муж Серёжа книги не читал. Никогда. За десять лет брака — ни одной.
– Зачем читать? Есть аудио, есть кино, есть интернет.
– Это разные вещи.
– Результат один — история. Какая разница, как потреблять?
Потреблять. Он говорил «потреблять». Как еду. Как сериал.
Я не спорила. У каждого своё.
Его хобби — рыбалка. Двенадцать удочек, три спиннинга, катушки, крючки, блёсны, воблеры. Отдельный шкаф в коридоре. Гараж забит снастями.
Я не понимала рыбалку. Сидеть на берегу, ждать, когда клюнет. Часами. В любую погоду.
Но это его. Я не трогала.
Он начал говорить про книги в феврале.
– Слушай, может, раздашь часть? Места много занимают.
– Куда раздать?
– В библиотеку. Или на «Авито».
– Это моя коллекция.
– Коллекция пыли. Ты их по десять раз перечитываешь?
– Некоторые — да.
– А остальные?
– Остальные стоят. Это нормально.
– Нормально — это когда в квартире можно дышать.
Дышать. Три шкафа на стене. Не на полу, не в проходе. На стене.
– Они тебе мешают?
– Мешают. Пыль собирают. Место занимают. Можно шкаф поставить нормальный, с телевизором.
Телевизор у нас на тумбе. Напротив дивана. Ему хватает.
– Не хочу убирать книги.
– Тогда хотя бы половину.
– Нет.
Он замолчал. Но не забыл.
В марте — снова.
– Я дизайнера позвал. Хочу гостиную переделать.
– Какого дизайнера?
– Ну, посмотреть, как пространство организовать. Бесплатная консультация.
Пришла девушка. Молодая, модная. Ходила по квартире, фотографировала.
Увидела книги.
– Ого. Это всё ваше?
– Моё, – сказала я.
– Красиво. Но, конечно, место занимает.
Серёжа кивал. Многозначительно.
– Сейчас тренд — минимализм. Пустые стены, воздух, свет. А книги можно в электронном виде.
В электронном. Триста сорок семь книг. Пятнадцать лет. Три автографа.
– Спасибо, мы подумаем.
Она ушла. Серёжа остался.
– Слышала? Тренд — минимализм.
– Мне всё равно на тренд.
– А мне — нет. Я тоже тут живу.
Он тоже тут живёт. В квартире, которую мы купили вместе. На общие деньги.
– Книги остаются.
– Посмотрим.
Посмотрим. Он сказал «посмотрим».
Я не придала значения.
В апреле я уехала к маме. На неделю. Она болела, нужна была помощь.
Вернулась в воскресенье вечером.
Открыла дверь. Вошла в гостиную.
Шкафов не было.
Стена — пустая. Белая. Голая. Три шкафа с книгами — исчезли.
Я стояла посреди комнаты. Смотрела на пустую стену.
– Серёжа.
Он вышел из кухни. С кружкой чая. Спокойный.
– О, ты вернулась.
– Где книги?
– Какие?
– Мои. Триста сорок семь книг. Три шкафа.
Он отпил чай.
– Выбросил.
– Что?
– Выбросил. На помойку.
Я смотрела на него. Пыталась понять — шутит?
– Ты выбросил мои книги.
– Они занимали место.
– Это моя коллекция. Пятнадцать лет.
– Теперь — нет.
Он сказал это спокойно. Как будто выбросил старые газеты.
– Там были книги с автографами.
– Ну и что?
– Улицкая. Водолазкин. Пелевин.
– Автографы — это просто подписи. Книги те же самые.
– Они стоили денег.
– Сколько?
Я считала. В голове. Быстро.
– Тысяч сто пятьдесят. Минимум.
– Ерунда. Можешь купить заново. В электронном виде — бесплатно почти.
Бесплатно. Пятнадцать лет коллекции. Автографы. Воспоминания.
– Ты их на помойку?
– Да. Контейнер у подъезда.
Я выбежала из квартиры. В тапочках. По лестнице вниз.
Контейнер у подъезда. Синий, большой.
Открыла крышку.
Мусор. Пакеты. Очистки.
Книг не было.
Я стояла у контейнера. Смотрела.
Вернулась.
– Их нет.
– Конечно, нет. Мусоровоз утром приехал.
Мусоровоз. Утром. Увёз на свалку.
Триста сорок семь книг. Пятнадцать лет жизни.
Я села на пол. В гостиной. На то место, где стояли шкафы.
– Ты как? – Серёжа смотрел сверху. – Не драматизируй. Это просто бумага.
Просто бумага. Первая зарплата. «Мастер и Маргарита» в суперобложке. Автограф Улицкой, когда я два часа стояла в очереди. Пелевин, который никогда не подписывает, но в тот день подписал.
Просто бумага.
Я не плакала. Не кричала. Сидела и смотрела на стену.
Он ушёл. Включил телевизор в спальне. Футбол.
Я сидела до ночи.
Утром проснулась с решением.
Серёжа уехал на работу. Я взяла отгул.
Открыла шкаф в коридоре. Его шкаф. Удочки, спиннинги, катушки.
Достала всё. Разложила на полу.
Двенадцать удочек. Три спиннинга. Восемнадцать катушек. Коробки с блёснами, воблерами, крючками.
Погуглила цены.
Удочки — от пяти до двадцати тысяч. У него были дорогие. Японские, карбоновые.
Спиннинги — от десяти до тридцати.
Катушки — от трёх до пятнадцати.
Итого — тысяч двести. Может, больше.
Позвонила на скупку.
– Здравствуйте, принимаете рыболовные снасти?
– Смотря какие.
– Удочки, спиннинги, катушки. Хорошие, японские.
– Приезжайте, посмотрим.
Загрузила всё в машину. Поехала.
Скупщик — мужчина лет пятидесяти. Осмотрел, проверил, покрутил.
– За всё — восемьдесят могу дать.
Восемьдесят. Они стоили двести.
– Сто.
– Девяносто. Максимум.
– Хорошо.
Он отдал деньги. Я отдала снасти.
На обратном пути заехала в книжный. Купила «Мастера и Маргариту». Новое издание, с иллюстрациями. Три тысячи пятьсот.
Осталось восемьдесят шесть тысяч пятьсот.
Буду покупать заново. Долго, но буду.
Серёжа вернулся в семь. Я сидела на диване. Читала.
– Привет. Что читаешь?
– «Мастера и Маргариту».
– Ты же недавно читала.
– Хочу перечитать.
Он пожал плечами. Пошёл в коридор. Переодеться.
Тишина. Долгая.
Потом — голос.
– Где мои удочки?
– Какие?
– Все! Где?!
Он выбежал в гостиную. Красный.
– Где мои снасти?!
– Продала.
– Что?!
– Продала. За девяносто тысяч. Они занимали место.
Он смотрел на меня. Рот открыт.
– Ты... ты продала мои удочки?
– Ты выбросил мои книги.
– Это другое!
– Почему?
– Книги — это бумага! А удочки — это снасти! Дорогие!
– Мои книги стоили сто пятьдесят тысяч. Твои снасти — двести. Ты в плюсе.
– Ты не имела права!
– Ты тоже не имел права.
Он подошёл ближе. Я видела, как дрожат его руки.
– Верни.
– Не могу. Уже продала.
– Кому?!
– В скупку. На Ленина.
– Я поеду, выкуплю обратно!
– Попробуй. Но они уже могли продать.
Он схватил ключи. Выбежал из квартиры.
Вернулся через два часа. Без удочек.
– Продали. Уже продали. За два часа.
Хорошие снасти. Быстро ушли.
– Сочувствую.
– Ты сука.
Я смотрела на него.
– А ты?
– Что — я?
– Ты выбросил пятнадцать лет моей жизни. На помойку. Пока я ухаживала за больной матерью.
– Это книги! Бумага!
– Это моя память. Моя история. Мои автографы.
– Автографы можно получить снова!
– Улицкая умерла в прошлом году. Новый автограф не получу.
Он замолчал.
– Водолазкин не подписывает книги уже три года. Пелевин вообще не появляется на публике.
Он сел на диван. Напротив меня.
– Зачем ты это сделала?
– Чтобы ты понял.
– Что понял?
– Как это — когда твоё выбрасывают без спроса.
Он молчал.
– Ты выбросил триста сорок семь книг. Я продала двенадцать удочек. Думаю, мы квиты.
– Это не одно и то же.
– Согласна. Мои книги — важнее. Для меня.
– А мои удочки — важнее для меня!
– Вот видишь. Теперь ты понимаешь.
Он встал. Ушёл в спальню. Хлопнул дверью.
Не разговаривали три дня.
На четвёртый он вышел утром. Сел напротив.
– Я был неправ.
Молчу.
– Не должен был выбрасывать. Без спроса.
– Да.
– Но и ты...
– Что — я?
– Ты тоже не должна была продавать.
– Должна. Чтобы ты понял.
– Я понял.
– Правда?
Он помолчал.
– Да. Понял.
Мы смотрели друг на друга.
– Я куплю тебе новые книги.
– На какие деньги?
– Накоплю.
– Мне не нужны новые. Мне нужны были мои.
– Их не вернуть.
– Знаю.
Тишина.
– Удочки тоже не вернуть, – сказал он.
– Знаю.
– Мы оба потеряли.
– Да.
Он протянул руку.
– Мир?
Я смотрела на его руку.
– Мир. Но если ты ещё раз тронешь мои вещи без спроса...
– Не трону.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Пожала руку.
Прошёл год.
У меня семьдесят три книги. Покупаю по одной-две в месяц. На деньги от удочек и свои.
Автографов больше нет. Не будет никогда.
У него четыре удочки. Новые, недорогие. Копит на хорошие.
Мы не выбрасываем вещи друг друга. Никогда.
Мама сказала — я перегнула. Удочки — это жестоко.
– А книги?
– Книги тоже. Но два зла не делают добро.
Может, и не делают. Но он понял.
Подруга Света сказала — правильно. По-другому бы не дошло.
Свекровь не разговаривает со мной. Как и после телевизора — ой, это другая история.
А я думаю: можно было иначе? Поговорить, объяснить, попросить?
Я говорила. Месяц. Он не слышал.
Теперь — слышит.
Перегнула я тогда? Продала чужое, отомстила, ударила по больному?
Или это единственный язык — когда слова не работают?