НАЧАЛО ЗДЕСЬ
3 ГЛАВА ЗДЕСЬ
Большое место в жизни казаков занимала военная служба. Четыре года казак служил на действительной службе и ещё несколько лет активно состоял в запасе. Это было не просто долгом — это было частью судьбы, частью того, что делало казака казаком.
Ещё задолго до действительной военной службы у каждого казака возникало множество забот. Дело в том, что каждый казак должен был проходить военную службу на всём своём и во всём своём. Он уходил на службу на своём строевом коне с полной седловкой, с обмундированием на четыре года, при шашке и с патронташем для патронов. Казаку на службе выдавали только винтовку, патроны и пику — всё остальное он должен был приобрести сам.
А это было непросто для рядового казака — раздобыть строевого коня, всю седловку, да ещё и форменную одежду. Форма казака состояла из суконных тёмно‑синих брюк с красными лампасами, суконной красно‑синей фуражки, барашковой шапки с красным верхом, гимнастёрки суконной защитного цвета (а летом — белой), тёмно‑синего мундира, серой шинели и сапог. На четыре года нужно было брать несколько комплектов обмундирования, бельё, да всякую мелочь вроде ухналей — гвоздей для подков. Другой казак, идя на службу, влезал в долги, занимал у соседей, распродавал часть скота — лишь бы достойно снарядиться и не посрамить род.
После отбытия действительной военной службы казак должен был периодически являться в лагеря для переподготовки — опять‑таки со всем своим. Для нашего округа лагерь был в Персиановке, около Новочеркасска. И всё время состояния в запасе казак обязан был ежегодно являться в станицу на смотр — показывать коня, седловку и обмундирование.
Не мудрено, что военная казачья форменная одежда прочно вошла в быт и стала повседневной одеждой казаков. С малых лет я требовал шить брюки только с красными лампасами — мне казалось, что так я уже наполовину казак. В магазинах Ростова и Азова можно было купить казачью форменную фуражку для всех возрастов, начиная с двухлетнего. Старики и те носили форму, а в церковь и в торжественные дни являлись со всеми регалиями — с медалями, крестами, знаками отличия, которые передавались из поколения в поколение.
Мы, мальчики, с большим интересом наблюдали, как молодые казаки объезжали своих строевых лошадей. Лошади покупались прямо с табунов — рука до этого не притрагивалась к ним, седла они не знали. Сколько труда нужно было приложить, чтобы обучить коня послушанию, чтобы он стал надёжным товарищем в бою!
Знал такой случай: одна лошадь становилась на задние ноги и падала на спину с целью придавить казака. Но тот ловко откатился в сторону, поднялся и снова подошёл к ней — спокойно, уверенно, без гнева. Он знал: с лошадью нужно говорить не силой, а терпением. Постепенно конь смирился, признал в казаке хозяина, и вскоре уже шёл под седлом ровно и послушно.
Молодые казаки были готовы к верховой езде с детства, ведь с малых лет начинали ездить на лошадях. Помню, сначала взрослые сажали меня на спину лошади и вели её, поддерживая меня за руки. Затем, подросши, я уже сам подводил лошадь к крыльцу, садился с него на коня и ехал. А уж потом начал взбираться на лошадь с земли. Конечно, не раз пришлось падать с коня — без этого не научишься ездить. Падал в грязь, в траву, иногда больно ударялся, но вставал и снова шёл к лошади.
Был такой случай. Весной 1918 года, когда мне было 14 с половиной лет, отец болел тифом, и по заданию фельдшера нужно было срочно съездить за лекарством в станицу. Помню, стоял густой туман — он стелился над лугами, скрывая тропы, и казалось, будто весь мир растворился в белой пелене.
Я взял уздечку и торбу для овса, чтобы подманить лошадь. На лугу, где недавно сошла вода, набрёл на чью‑то большую серую лошадь. Подманул её, зануздал, вскочил на неё и поскакал в станицу. Но луг ещё не просох — в некоторых местах была топь. И вот лошадь, доскакав до одной из таких топей, загрузла передними ногами, остановилась и упала на передние ноги. Я слетел через голову лошади и угодил головой в грязь. Конечно, испугался — сердце заколотилось, дыхание перехватило. Испугалась и лошадь: она вскочила, отпрянула в сторону, но потом замерла, глядя на меня своими большими глазами. Она, как укопанная, стояла на месте, хотя имела возможность убежать. Её глаза блестели в тумане, бока тяжело вздымались, но она не тронулась с места — словно понимала, что я не желаю ей зла. Придя в себя, я вскочил опять на лошадь, доехал до первого ручья, обмылся холодной водой, отряхнулся и, улыбнувшись своему отражению, продолжил путь в станицу.
Хотя я и рано отошёл от хуторской жизни, но научился хорошо ездить на лошадях — как в седле, так и охлюпью, то есть без седла. Ветер в лицо, стук копыт по земле, запах конского пота и степи — всё это стало частью меня, частью той казачьей крови, что текла в жилах.
Обычно казаки нашей станицы служили в 16‑м Донском казачьем полку и в Атаманском полку. Проводы на службу были шумным событием в хуторе — тут и гульба, и слёзы. Матерям, жёнам, сёстрам и невестам, всю жизнь без выезда прожившим на хуторе, было страшно провожать своих близких в неведомый для них мир. Да и мало ли что может случиться за четыре года: ранение, болезнь, разлука на годы… Женщины утирали слёзы концами платков, а мужчины, стараясь держаться бодро, хлопали уходящих по плечу и говорили: «Будь здоров, служи верно, возвращайся с честью!»
Теперь о власти.
Высшей властью по внутрихуторским вопросам был сход — собрание взрослых мужчин, только казаков. Он избирал хуторского атамана. Тот являлся проводником приказов и распоряжений вышестоящих властей и хуторского схода. Атрибутом атамана была насека — на чёрном древке серебряный набалдашник с насечкой, символ его власти и ответственности перед общиной.
Не помню, на какой срок избирался атаман. Тем более что, сколько я помню, атаманом был всё время наш сосед Тиничев А.Н. Очевидно, он получал какую‑то зарплату, отчего, как правило, не рыбалил — но хозяйство вёл, как все рядовые казаки, ничем в быту не отличался от других. Я это хорошо знаю, так как дружил с «атаманятами» — так назывались дети атамана, — а жена его называлась атаманшей. Я был, если можно так выразиться, вхож в их дом: мы вместе играли, помогали по хозяйству, слушали рассказы старших о былых временах.
Атаман обеспечивал своевременную подготовку казаков к службе, отправку их на службу и в лагеря. Приходилось ему заниматься и, по‑нынешнему говоря, коммунальными вопросами: следить за порядком, распределять работы, разбирать мелкие споры. В правила рыболовства он не вмешивался, и если, как писалось выше, и открыл по нам стрельбу, то это было лишь ради пьяного куража — поступок, за который ему потом досталось от хуторян.
На хуторе был и полицейский — старый казак, ходивший при шашке и с медной большой бляхой на груди. Точно функций его не знаю, но он помогал атаману: передавал распоряжения, следил за порядком на гуляньях, иногда выступал посредником в спорах.
Не помню, чтобы атаман или полицейский занимались разбором конфликтов между казаками — они разбирались «по‑свойски». Не знаю случая, чтобы кого‑то посадили. Но знаю случай, когда атаман чуть не погорел. Как‑то он нанёс оскорбление казаку, награждённому медалью. Поднялся шум: хуторяне возмущались, требовали справедливости. Было целое дело — атамана чуть не сняли с должности и не привлекли к ответственности. Но дело замяли с согласия оскорблённого: тот, будучи человеком мудрым, простил обиду, и мир в хуторе был восстановлен.
В станице был станичный атаман, было станичное правление и общестаничный сход — там решались дела уже не одного хутора, а всей округи.
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ