НАЧАЛО ЗДЕСЬ
2 ГЛАВА ЗДЕСЬ
Как уже говорилось, родился я на хуторе Успенка. Что же представлял собой этот хутор? В каких условиях протекали мои детские и юношеские годы?
На три километра растянулся хутор вдоль правого берега Дона — в одну‑две, редко в три хаты, на первом от Ростова крутом изгибе реки, называемом Успенским коленом. Изгиб этот был словно вырезан самой природой: река здесь замедляла бег, образуя тихие заводи, где водилась рыба, и песчаные отмели, где мы, дети, любили купаться.
В наши детские годы пароходов было мало, зато очень много с моря в Ростов и обратно ходило парусных судов. Приходили даже турки и греки — их корабли с высокими мачтами и разноцветными парусами казались нам, ребятишкам, чем‑то волшебным. Наше колено было трудно проходимым для парусников: течение здесь было коварным, а мели — предательскими. Часто суда скапливались на якорях в нашем колене, против нашего хутора.
Купаясь, мы, дети, подплывали к ним и кричали: «Дяденька грек, кинь-ка галет!» Галеты — это специально выпекаемые и высушенные для моряков хлебцы. Иногда нам их бросали, и мы с большим удовольствием поедали эти кусочки далёких стран, представляя себя капитанами больших кораблей. Суда уходили из нашего колена либо при помощи буксиров, либо при попутном ветре — и тогда мы долго смотрели им вслед, пока паруса не превращались в белые точки на горизонте.
Вернёмся же к хутору. Лицевой стороной он был обращён к берегу Дона. Между рекой и дворами хутора тянулась длинная полоса земли — главная улица. По ней проходили конная и пешая дороги. Сюда по вечерам молодёжь выходила на гулянье: парни в начищенных сапогах и с гармонью, девушки в цветастых платках, смеющиеся, румяные. Звучали песни, раздавался топот ног в кадрили, а над всем этим — запах свежескошенной травы и речной свежести.
Дома хуторян были деревянными, редко обложенными кирпичом, с камышовыми крышами, которые летом хранили прохладу, а зимой — тепло. Как правило, дом имел три комнаты: переднюю (она же столовая, гостиная, приёмная и спальня для детей), небольшую спальню для взрослых и зал. Последний был святое святых — его стены украшали вышивки, иконы в окладах, фотографии в рамках. Постоянно убран всем лучшим, он открывался только в особо торжественные случаи, для больших гостей.
Дома имели высокие фундаменты — при половодье почти все дворы заливались водой, а при низких фундаментах вода бы заходила и в хаты. В каждом дворе имелись летняя кухня и сарай. В сараях в зимнее время помещались кони и скот, а также хранились рыболовные снасти — сети, неводы, крючки, поплавки. При дворе обычно был огород: грядки с капустой, луком, огурцами, а по краям — подсолнухи, гордо поднимающие свои головы к солнцу.
Хищения на хуторе были редки. Особо тщательно охранялись строевые лошади — без них казак «и ни туды и ни сюды». Кони стоили дорого, и хоть воровали их нечасто, но всё же случалось. По ночам мужики по очереди обходили дворы, прислушиваясь к каждому шороху, а собаки, верные сторожа, лаяли на чужаков.
Так и жили — в труде, в близости к реке, в уважении к традициям. И каждый день, будь то штормовой или солнечный, напоминал нам: мы — часть этой земли, этой реки, этого хутора, что стоит на берегу веками.
Чем же занимались хуторяне?
Основным промыслом хуторян, как и всей станицы, было рыболовство — оно кормило, одевало и давало возможность сводить концы с концами. Река Дон была для нас не просто водоёмом — она была кормилицей, хозяйкой, порой капризной, но всегда щедрой к тем, кто уважал её нравы и знал её тайны.
Из‑за разлива Дона при половодье, которое иной раз захватывало и часть июня, хлебопашество здесь было невозможно. Земля, залитая водой, не годилась для пашни — зато заливные луга, покрытые сочной травой, давали возможность держать крупный рогатый скот. Небольшие огороды и бахчи были подсобными в хозяйстве: их продукция шла в основном для себя — капуста, огурцы, тыквы, арбузы. Но всё это было лишь дополнением к главному делу.
Коровы держались для молока семье, быки же служили рабочим скотом. Культура огородничества и животноводства была не высока: никакой агрономии или зоотехники, на породность скота не обращалось внимания, да и на продуктивность тоже. Так, у нас иногда было и две коровы, а молока для семьи не всегда хватало вволю. Всё было подчинено рыболовству — оно стояло во главе угла, определяло распорядок дня, недели, года.
Кроме дяди Никиты и дяди Коли, я не помню, чтобы кто‑либо из хуторян выезжал работать куда‑либо или занимался чем‑либо кроме рыболовства. Жизнь хутора крутилась вокруг реки, вокруг сетей, неводов и уловов. Даже праздники и будни измерялись не календарём, а сезонами ловли: когда идёт тарань, когда — осётр, когда можно ставить вентеря.
Кузнец и портной были из «иногородних», то есть приезжие — свои мастера редко оставались надолго, а свои хуторяне знали одно дело: рыбачить.
Рыбачили разными способами: плавными и ставными сетями, неводами, волокушами, зимой — большими вентерями и ставными сетями, весной, при половодье, — вентерками и ставными сетями по грядинам среди камышей.
Ловили разную рыбу: судака (у нас его звали «сула»), леща («чебак»), сельдь («оселедец»), осетра, севрюгу, белугу, тарань, белезню, ласкирь, чехонь и многое другое.
Рыболовство на хуторе и в станице и до Октябрьской революции было артельным, хотя самого слова «артель» тогда не знали. Несколько дворов договаривались о постройке невода или сетей и совместной работе ими. Каждый двор, в зависимости от числа постоянных рыбаков и возможностей, вносил определённую долю материалов для изготовления невода. Люди, рыбачившие одним неводом, составляли ватагу — дружный коллектив, где все знали друг друга, помогали и поддерживали.
Расчёт был чёткий и справедливый. Поскольку число рыбаков, выходивших на работу, не всегда было постоянно, выручку за пойманную и проданную рыбу делили на две равные части: одна часть шла на невод — его ремонт, обновление, замену изношенных частей, другая — на людей и волов. Да, именно волов! При рыболовстве неводом участвовало до пяти пар волов — без них не поднять тяжёлую сеть, полную рыбы.
Деньги, приходящиеся на невод, делили по долям невода — кто больше вложил, тот больше и получил. Вторую половину денег делили на людей и быков: один пай на рыбака и два пая на пару быков. Так учитывался и труд, и сила животных.
Во главе ватаги не было единоличного руководства, каким теперь является бригадир. Руководили коллективно старшие дворов — люди опытные, уважаемые, знающие реку и её капризы. Заметом невода руководил наиболее опытный рыбак — «заводчик». Он знал, где ставить сети, как читать течение, когда ждать хода рыбы. Были и другие работы, выполнявшиеся наиболее опытными рыбаками: настройка снастей, проверка вентерей, распределение обязанностей. Остальные работы выполняли рядовые рыбаки — кто тянул сеть, кто сортировал улов, кто готовил снасти к следующему выходу. Но деньги делились на каждого поровну, независимо от выполняемой работы — так было заведено, так было справедливо.
Пойманную рыбу редко продавали прасалам (перекупщикам) — чаще рыбаки сами возили её в Ростов и там продавали. Ранним утром, ещё до рассвета, грузили бочки с рыбой на телеги, запрягали волов или лошадей, и караван из нескольких подвод отправлялся в путь. Дорога шла вдоль Дона, мимо других хуторов, через паромные переправы. В Ростове рыбаки знали места, где можно выгодно сбыть улов: рынки, трактиры, магазины. Возвращались вечером, усталые, но довольные — с деньгами, новостями и подарками для детей.
Рыбачили на всех тонях от Ростова до устья Дона, кроме одной — архиерейской. Архиерей не приезжал из Новочеркасска на рыбалку на эту тоню, но арендная плата за использование её шла в карманы первосвященного отца. Тоня эта располагалась ниже нашего хутора — место рыбное, богатое, но запретное для простых рыбаков.
Арендовал её «пан» — казачий помещик, имевший усадьбу на нашем хуторе и свои орудия производства для ловли и переработки рыбы. Лов производили нанятые работники — они жили при усадьбе, работали за плату и не входили в ватаги хуторян. Их улов шёл хозяину, а не в общий котёл, и это всегда вызывало у хуторян негласное недовольство: река — общая, а доход — частный.
Был в хуторе и один богач — Курашников, который единолично владел неводами и использовал наёмную силу. Вся же масса хуторян была среднего достатка: достатки одних дворов мало чем отличались от достатка других, и жизнь текла своим чередом, без особых излишеств, но и без крайней нужды.
Работая на разных тонях, рыбаки жили или в камышовых балаганах, или под опрокинутыми каюками — лодками, перевёрнутыми вверх дном. Постелями служили камыш или трава, а подушками и одеялами — что‑нибудь из одежды: старый тулуп, ватник или просто плотная дерюга.
Мы, дети, с малых лет брались на тони с отцами. Рыболовство, или, по‑нашему, «рыбальство», что называется, всасывалось с молоком матери. Как это было для нас интересно! Ведь оно заменяло теперешний туризм и пионерлагеря: долгие дни на берегу, запах дыма от костра, плеск воды, крики чаек и азарт ловли. А какая уха варилась на костре, какая каша с рахманкой — то есть с печёнкой рыбы, — и чай из прокопчённого чайника на тонях! Всё это запомнилось на всю жизнь, как самые яркие и тёплые моменты детства.
Рыболовство регулировалось определённым режимом. Ночью, в воскресенье и в праздничные дни лов запрещался — считалось, что в это время рыба должна отдыхать. Устанавливались запреты и в дни нереста, чтобы сохранить рыбные запасы. Длина неводов не должна была превышать ста саженей — одна сажень равнялась 2,14 метра. За выполнением этих правил следила воинская команда, в которой несли действительную службу казаки верхних станиц. Во главе команды стояли такие люди, как полковник Шаров и Миронов. Особенно строг был последний — его имя знали все рыбаки в округе. Как говорят, позже Миронов хорошо воевал в рядах Красной Армии против белых. Прошло более 55–60 лет, а эти фамилии помнятся — и не удивительно: для рыбаков они были настоящей грозой.
Дело в том, что как раз ночью, в праздники и в запретные дни лучше всего ловилась рыба. А чем длиннее невод, тем больше можно было поймать. Поэтому многие рыбаки режим нарушали — развивалось браконьерство, хотя такого слова мы тогда и не знали. Несмотря на то, что рыбаки выставляли караулы с целью предупредить о разъездах охраны, всё же часто у них отбирали невода, волокуши, сети и плавсредства за незаконный лов. Не обходилось и без стрельбы по рыбакам, убегающим от охраны — отбирали у нас, стреляли и по нам.
Помнится такой случай. Хуторской атаман, что называется, с пьяных глаз затеял стрельбу из пистолета по нашей компании ребят, рыбачивших бреднем в Дону в запретное время. Конечно, бреднем никакого вреда рыбным запасам нанести не могли — в Дону он был что капля в море. Мы перепугались, бросились врассыпную, а атаману потом досталось от наших матерей‑казачек: те устроили ему настоящий разнос, да такой, что он долго потом обходил нас стороной.
Режим, конечно, был необходим — он помогал сохранить рыбные запасы и обеспечить проход рыбы из низовьев вверх по Дону. Но что поделаешь — людям нужно было жить, кормить семьи, а запрет часто приходился на самые удачные для ловли дни. Периодически устраивались торги отобранного: конфискованные сети, невода и лодки продавали с молотка, и порой их же владельцы выкупали своё имущество обратно.
Бывали на рыбалках и такие курьезы. На каждой тоне или салу — так назывался участок Дона, где рыбаки вели лов рыбы сетями, — обычно рыбачило несколько ватаг или сетчиков. Велась очередь рыбальства, и иногда возникали споры по поводу этой очереди. Одни начинали лов, а другие «подсыпали» им — то есть вмешивались, мешали закончить притонение, создавая помехи и нарушая порядок. Завязывалась драка: пускались в ход кулаки, вёсла, порой и более серьёзные предметы.
Помнится случай, когда один брат нанёс ножевое ранение другому — ссора вспыхнула из‑за очередности лова, из‑за каких‑то старых обид, накопившихся за годы совместной работы. Но потом страсти утихали, и между людьми вновь устанавливались нормальные отношения, будто бы ничего и не было. К властям никогда не прибегали — ведь все были или родственниками, или кумовьями, или сватами, а во всех случаях — однохуторянами. Так и жили: ссорились, мирились, работали, ловили рыбу, растили детей — и всё это под вечным шумом Дона, под ветром, пахнущим камышом и рыбой, под солнцем, что вставало над рекой каждое утро, обещая новый день, полный трудов и надежд.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)