НАЧАЛО ЗДЕСЬ
4 ГЛАВА ЗДЕСЬ
Как же было поставлено народное образование в нашем хуторе в мои школьные годы, во времена царизма?
В школьные годы наших отцов и матерей школы в хуторе совсем не было. Грамоту познавали либо самостоятельно, либо под руководством дьячка. Многие, особенно женщины, совсем не учились. И если отец мой умел читать, писать и считать, то мать была совсем неграмотной, не умела расписаться — она всю жизнь обходилась без этого, ведя хозяйство, воспитывая детей, зная все травы, приметы и обычаи, передаваемые из уст в уста.
Наша школа представляла собой кирпичный дом с железной крышей и большой вывеской на фасаде — «Успенское приходское училище». Здание стояло на краю хутора, рядом с церковью, и казалось мне тогда огромным и важным, как крепость знаний.
В школе была одна классная комната для одновременного занятия трёх классов. Занятия с этими тремя классами проводил одновременно один учитель — Михаил Васильевич Верескунов. Делалось это примерно так: сначала он давал задание старшему классу решить задачи или написать изложение, затем объяснял новый материал среднему классу, а младшим показывал буквы и учил складывать слоги. Он успевал подойти к каждому, проверить тетради, подсказать, похвалить.
Один класс по заданию учителя склонился над задачами — мальчишки хмурили брови, водили пальцами по строчкам, шевелили губами, высчитывая в уме сложные примеры. Второй старательно выводил буквы в прописях: скрип перьев, сосредоточенные лица, капли пота на висках от напряжения. А с третьим классом учитель занимался сам — размеренно диктовал слова, чеканя каждое, словно вбивая в головы юных учеников правила правописания. Затем он переходил к другому классу, а два остальных занимались самостоятельно, под бдительным оком наставника, который, казалось, видел всё — даже тот, кто тайком пытался подсмотреть ответ у соседа.
В программе были русский язык — письмо и чтение, арифметика, славянский язык и Закон Божий. Уроки проходили в тесной классной комнате, где пахло мелом, старыми книгами и древесной смолой от столов. Сквозь запылённые окна пробивались лучи солнца, освещая пылинки, кружащиеся в воздухе, а за стеной слышался гомон двора и ржание лошадей.
Учиться детям было непросто. Не только из‑за невысокого уровня развития, но и из‑за нагромождения в программе множества непонятных правил. Чего стоило одно правописание с его загадочными «ѣ» (ять) и «і» (и десятеричное), «ѳ» (фита), которые звучали так же, как обычные буквы, но требовали особого внимания! Попробуй запомнить, где нужно писать то или иное обозначение звука — это было словно разгадывать головоломку без подсказки.
А местный говор только усложнял дело. В наших краях слова звучали иначе: вместо «мы» говорили «ми», вместо «вы» — «ви», «тибе» вместо «тебе», «мине» вместо «мне». «Палито» вместо «пальто», «нихай» вместо «пусть», «хто» вместо «кто», «што» вместо «что», «ишо» вместо «ещё», «карито» вместо «корыто»… Эти привычные для хуторян искажения создавали путаницу, мешая освоить грамотную речь. Неудивительно, что если чтение и счёт у меня получались сносно, то диктовка (слова «диктант» мы тогда не знали) выходила из рук вон плохо.
Арифметику знали лучше, доходили до дробей. Задачи были словно маленькие истории о жизни: купцы торговали цибиками чая (я и сейчас не знаю, чему равен цибик в теперешних мерах веса), аршинами сукна (1 аршин =71см), пудами пеньки (1 пуд =16кг). В каждой задаче нужно было подсчитать прибыль — будто сама жизнь учила нас считать выгоду. За партами мы склонялись над тетрадями, водили карандашом по бумаге, шептали подсчёты, а учитель ходил между рядами, постукивая указкой.
Славянский язык изучали лишь потому, что на нём велось богослужение. Многие слова были совсем не похожи на русские, а некоторые писались «под титлами»: вместо всех букв ставилось лишь несколько, а над ними — загадочное «титло». Нужно было по этим обрывкам догадаться, что за слово скрывается, словно прочесть послание на незнакомом языке. Мы хмурили лбы, кусали кончики перьев, пытаясь запомнить эти странные сочетания, но знания оставались поверхностными — язык казался далёким и чужим.
Закон Божий включал священную историю и молитвы. Священная история увлекала, словно сказки: сотворение мира, Адам и Ева, всемирный потоп, Ноев ковчег, египетский плен, Голиаф и Давид, царь Соломон… Мы слушали, затаив дыхание, представляя себе эти картины, и они оживали в воображении — величественные храмы, бурные волны, могучие воины. Дети любят сказки, а эти истории были именно такими — волшебными и поучительными.
Но молитвы давались тяжело. Я их не знал: с малых лет меня не учили. Отец был то на военной службе, то на рыбалке, а мать и сама не владела молитвами, обращалась к Богу своими словами, простыми и искренними. Заучивать молитвы было труднее, чем стихи: они звучали на славянском языке, чуждом и непонятном. Первая фраза «Отче наш» — «Отче наш, иже еси на небеси» — оставалась загадкой. Что такое «иже еси», я и сейчас не знаю. За молитвы у меня обычно были двойки, и учитель, вздыхая, качал головой, глядя на мои потуги.
Закону Божию учил нас священник из Личугской церкви, «отец» Николай. В своей рясе, с длинной седой бородой, он напоминал нам древних пророков. Он втолковывал, что Бог — начало начал, всесилен и всемогущ, всё видит и всё может, милует и карает каждого по заслугам. Нельзя роптать на тяготы земной жизни, учил он, нужно думать о жизни загробной. Православная вера — самая правильная, а всё остальное — ересь и бусурманство. Его голос гулко раздавался под сводами классной комнаты, а мы, дети, слушали, широко раскрыв глаза, впитывая эти истины, как губка воду.
Царь, говорил отец Николай, есть помазанник Божий, и поэтому послушание ему должно быть безусловным. Отечество и царь пекутся о всех нас, и нужно преданно служить вере, царю и отечеству. Эти слова звучали повсюду — в церкви, на военной службе, в разговорах старших. Они словно невидимой сетью окутывали хутор, направляя мысли и поступки людей в нужное русло.
Учебный год начинался с 1 октября — в сентябре дети были нужны родителям в хозяйстве. Мы помогали убирать урожай, кормить скотину, заготавливать сено. А когда первые заморозки сковывали землю, мы снова садились за парты, протирая замёрзшие стёкла окон и согревая дыханием озябшие пальцы. Заканчивался учебный год с разливом Дона — река выходила из берегов, затапливала луга и дороги, и школа закрывалась до осени.
«Окончив» училище, мы не получали больших познаний. Дисциплина держалась не столько на убеждении, сколько на наказании: оставить без обеда, поставить в угол, на колени в углу, ударить линейкой или просто оплеухой — вот меры воздействия на строптивых. Помню, как во втором классе я дёрнул впереди сидящую девочку за косу. Она огрызнулась, а учитель, хоть и занимался с другим классом, всё заметил. Без слов было понятно: жаловаться бесполезно. Жалобы в то время вызывали ещё и нагоняй от родителей. Учителю при трёх классах некогда было уговаривать — он лишь строго глянул, и я тут же опустил глаза, чувствуя, как горят уши.
Жалованье учитель получал 25 рублей в месяц. Чтобы прокормить семью, он подрабатывал рыболовством и сажал огород в пришкольном дворе. Мы, дети, иногда помогали ему — пололи грядки, носили воду, а он в благодарность рассказывал нам истории из своей молодости, и тогда его лицо озарялось улыбкой, а глаза становились молодыми и весёлыми.
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ