НАЧАЛО ЗДЕСЬ
1 ГЛАВА ЗДЕСЬ
Дедушка по отцу, Лучников Андрей Николаевич, был человеком особенным. Пожилые люди часто звали его и Куликовым — ведь он был сиротой и воспитывался в семье Куликовых. Что собой представляли Куликовы, я понятия не имею, но их имя осталось в памяти деда, как след прошлого, о котором он редко говорил.
Дед был невысокого роста, с небольшой бородкой клином, подвижный и весёлый, всегда готовый пошутить или рассказать забавную историю. В нём была какая‑то детская непосредственность, которая притягивала меня. Не помню, чтобы он носил что‑либо из казачьей одежды — видимо, времена менялись, и традиции отступали перед простотой быта. Обычно он надевал дешёвый пиджак, косоворотку и сапоги — одежда простая, но аккуратная, будто подчёркивающая его характер.
Мы с ним дружили по‑настоящему. Хотя у него был маленький сын — дядя Саша, — дед почему‑то при поездках в станицу или город всегда брал с собой меня. Очевидно, хотел похвалиться внуком — я был его первым внуком, и, кажется, он гордился мной.
Ездили мы на одноконных дрогах — простой телеге, запряжённой одной лошадью. В дороге дед всё пел — его голос, негромкий, но душевный, разносился по степи. В памяти остались отрывки одной песни: «Тебя с победой поздравляют, меня с оторванной рукой…» — это были отклики Русско‑японской войны, эхо далёких сражений, дошедшее до наших хуторов. Ещё он пел что‑то о «шали с каймою» — слова расплылись во времени, но мотив до сих пор звучит где‑то внутри, будто забытая мелодия детства.
Мне особенно нравилось пить чай с дедом в чайных. Он всегда покупал к чаю бублики, румяные и ароматные, и дополнительно — сахар. Мы пили чай «в накладку» — с сахаром прямо в чашке, наслаждаясь каждым глотком. Дома же мы пили чай «в прикуску», и родители строго следили за тем, чтобы мы, дети, не увлекались сахаром — берегли его, как драгоценность. А с дедом можно было позволить себе эту маленькую роскошь, и в те минуты я чувствовал себя по‑настоящему счастливым.
Умер дедушка незадолго до Октябрьской революции — тихо, без суеты, будто просто решил отдохнуть после долгой дороги жизни. Помню тот хмурый октябрьский день: ветер гнал по улице сухие листья, а в доме стояла непривычная тишина. Даже часы на стене, казалось, замедлили свой ход, словно не решаясь отсчитывать минуты после его ухода.
Бабушка Домна Степановна Лучникова (по девичьей фамилии Евсеева, родом из хутора Рогожкина) была женщиной строгой, с твёрдым характером и прямой спиной. Лицо у неё было сухое, с глубокими морщинами, а глаза — внимательные, всё замечающие. Она не баловала внуков — да и некогда ей было: когда мы были малышами, у неё хватало хлопот со своими малыми детьми. А уж матери нашей от неё порой доставалось порядочно — бабушка была взыскательна к порядку и труду, не терпела лени и небрежности.
Семья была большая, а молодые женские рабочие руки в доме — только у нашей матери. Пока отец четыре года служил на военной службе, мать в семье была на положении работницы: вставала до зари, когда звёзды ещё мерцали на небе, доила корову, кормила скотину, стирала в ледяной речной воде, шила, нянчила младших. Всё держалось на ней, и она не жаловалась — знала, что так надо, что так жили все. Порой, глядя на её загрубевшие руки и усталые глаза, я думал: как же много может вынести человек, если того требует жизнь.
Бабушка Домна умерла в годы Великой Отечественной войны. Ушла тихо, как и жила, — без громких слов, но с верой в лучшее. В тот день над хутором висела тяжёлая тишина, а ветер, обычно весёлый и шаловливый, притих, будто скорбел вместе с нами. Её руки, загрубевшие от работы, наконец‑то отдохнули, а глаза, видевшие столько лет и событий — две войны, революцию, голодные годы, — закрылись навсегда.
Успенских дедушку и бабушку, как говорится, Бог детьми не обидел. Роман (мой отец), Николай, Александр, Никита, Анна и Глафира — вот их дети, дожившие до пожилого возраста. Были и ещё малыши, но судьба распорядилась иначе — они ушли из жизни в детстве, оставив в сердце родителей неизгладимую боль. Помню, как бабушка, бывало, остановится посреди работы, посмотрит куда‑то вдаль и тихо вздохнёт — в такие минуты я понимал, что в её памяти живут те, кого уже нет рядом.
Дядей и тётей Лучниковых я знал хорошо: до 1920 года встречался с большинством из них часто, а после — хоть и редко, но всё же виделся. Каждый из них оставил в памяти свой след, свою историю, словно камешки в мозаике нашего рода.
Дядю Ваню память моя зафиксировала, когда он был на военной службе — статный, в форме, с лихо закрученными усами. По возвращении со службы он всю жизнь, за исключением Первой мировой и Гражданской войн, прожил на Успенке, занимаясь рыболовством. Лодки, сети, утренние туманы над Доном — всё это было его миром. Детей у него не было, но он всегда был душой компании: на праздниках первым заводил песни, а в беде первым приходил на помощь. Помню, как он учил меня закидывать сеть — руки у него были сильные, умелые, а в глазах всегда теплилась добрая усмешка.
Дядя Никита — это единственный человек из хуторян, который не просто получил, а добился среднего образования при царизме. Приходская школа, двухклассное училище, ремесленная школа в Новочеркасске — всё это сделало его человеком, в руках которого спорилось любое дело. Не учась в гимназии, он путём самообразования сдал экстерном на аттестат зрелости. Стал народным учителем в Корее, где учил детей грамоте и добру, рассказывал им о далёкой России и родном Дону. Затем работал и учился вольнослушателем в Казанском, а потом в Ростовском университетах. Усиленная работа и нужда подорвали здоровье — он умер в 1928 году сравнительно молодым, оставив после себя память о человеке, который смог подняться выше обстоятельств.
Сын его, Павел, в возрасте 21 года, в звании майора, командовал артдивизионом при форсировании реки Днепр в годы Великой Отечественной войны. За эту операцию он получил звание Героя Советского Союза. После войны окончил артиллерийскую академию, затем в звании полковника руководил курсом в Ленинградском филиале артакадемии. По состоянию здоровья был демобилизован и перешёл на гражданскую работу — но и там оставался таким же ответственным и целеустремлённым, как его отец.
Его родная сестра, к несчастью, была застрелена немцами при попытке бежать во время угона в Германию. Память о ней живёт в сердцах родных — как напоминание о жестокости войны и о силе духа, с которой она встретила свою судьбу. В нашем доме до сих пор хранится её фотография — юная, с улыбкой, ещё не знающая, какие испытания готовит ей жизнь.
Судьба дяди Коли тоже несколько необычна для Успенского жителя. Ещё мальчиком он поступил работать в магазин одного из станичных богачей и проработал там приказчиком до военной службы. Обычно никто из хуторян по найму не работал — все жили своим хозяйством, да рыбалкой, да степными промыслами. Помню, как его провожали на службу: обычная для того времени гулянка, песни под гармонь, слёзы матерей и напутствия стариков. Парнишка стоял в центре круга, смущённо улыбался, а в глазах у него светилась гордость — он шёл служить, как положено казаку.
Служил он в 16‑м Донском казачьем полку писарем, а затем письмоводителем. В Первую мировую войну получил звание прапорщика. В Гражданскую ничем себя не проявил — не рвался в бой, не искал славы, просто старался выжить и сохранить семью. Помню, что по окончании её он служил в штабе Северо‑Кавказского военного округа, носил два кубика — чин небольшой, но достойный. После демобилизации работал в рыболовецкой потребительской кооперации в станице Уловской. Один из его сыновей в годы Великой Отечественной войны был лётчиком — погиб при бомбёжке немецкого каравана в Баренцевом море. Его имя высечено на обелиске в родной станице — как напоминание о подвиге и жертве.
Дядя Саша, хоть и был на три года старше меня, всегда оставался для меня «дядей». Вместе играли, лазили по камышам, рыбачили на Дону, строили шалаши. Он был для меня защитой в любом деле — если кто‑то обижал, дядя Саша всегда вставал на мою сторону. Его рука, крепкая и надёжная, не раз выводила меня из беды, а его смех, громкий и заразительный, разгонял любую грусть. Помню, как мы однажды заблудились в камышах — он не растерялся, нашёл тропу и вывел нас к дому, а потом, когда бабушка начала его ругать, взял всю вину на себя.
Вся его жизнь была тесно связана с рыболовством на хуторе и в станице Уловской, воспитал достойных дочерей. Старшая окончила педагогический институт, а младшая — рыбопромышленный техникум. Обе пошли своими путями, но обе помнили корни, помнили запах речной воды и крики чаек над Доном, которые сопровождали их детство.
Тётя Нюра (Анна) примерно в 1913 году вышла замуж за служащего мастерских В.К.Ж.Д. (теперь С.К.Ж.Д.). Жили они в станице Уловской. Я хорошо знаю её семью, так как в 1917–1919 годах жил у них, когда учился в Уловском высшем начальном училище.
Помню их дом — добротный, с резными наличниками и палисадником, где цвели мальвы и петунии. Тётя Нюра была женщиной доброй, но строгой: в доме всегда царил порядок, а на столе — горячий обед к приходу мужа. По вечерам мы собирались за большим деревянным столом, пили чай с мёдом, а она рассказывала истории из своего детства — о том, как бегала босиком по росе, как помогала матери на огороде, как впервые увидела пароход, идущий вверх по Дону.
Тётя Глаша (Глафира) была первой учительницей в начальной школе в соседнем с нами хуторе Ряженском. Затем учительствовала в станице Уловской и Ростове. Примерно в 1925 году она вышла замуж за лётчика в Ростове. Он был полковником, человеком строгим, но справедливым, с твёрдым взглядом и доброй улыбкой для детей.
Так и складывалась жизнь — из встреч и расставаний, из потерь и обретений, из судеб, сплетённых в одну большую историю нашего рода. И каждый из них, будь то строгий дед, трудолюбивая бабушка, учёный дядя Никита или весёлый дядя Саша, оставил в моей памяти след — как вехи на дороге времени, напоминающие о том, откуда я родом и что значит быть частью этой земли.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)