НАЧАЛО ЗДЕСЬ
В самом низовье Дона, где река, словно уставший богатырь, замедляет свой бег перед впадением в море, близ древнего, овеянного легендами города Азова, раскинулись угодья станицы Елизаветинки и её хуторов. Места эти дышат историей, будто сама земля помнит шаги далёких предков.
Два из этих хуторов расположены друг против друга — Успенка на правом берегу Дона и Личуг на левом. Они лежат недалеко от Ростова‑на‑Дону — там, где река течёт широко и величаво, отражая в своих водах бескрайнее степное небо.
Река связывает хуторян с городом — она и дорога, и кормилица, и вестница новостей. Раньше по ней скользили пароходы, оставляя за собой клубы дыма, и неторопливо плыли гребные лодки — каюки, управляемые умелыми руками рыбаков. Теперь же на смену им пришли речные трамваи, катера и мотолодки, ревущие моторами и рассекающие водную гладь.
На этих хуторах родились и жили наши предки, а затем и мы — их потомки, продолжатели традиций и хранители памяти. Но кто же были наши далёкие предки? Как и когда они попали на Дон? Всё это покрыто мраком неизвестности, словно туман, что стелется над рекой по утрам.
Может быть, это были беглые крепостные крестьяне, бежавшие от неволи в поисках свободы. Может быть, это были люди, укрывавшиеся на Дону от преследования властей, — те, кому некуда было идти, кроме как к вольной реке. А может быть, это были искатели приключений, люди, просто ищущие вольной жизни, свободные духом и сердцем. Ведь по‑тюркски «казаки» переводятся как «вольные люди» — и в этом слове слышится зов степей, свист ветра и стук копыт.
Когда же наши предки осели под Азовом? Может быть, они участвовали в овладении казаками турецкой крепости Азова в 1637 году, когда отважные воины, презирая опасность, шли на штурм каменных стен. А затем, быть может, они стояли насмерть в её обороне от огромной турецко‑татарской армии в 1637–1642 годах, защищая каждый камень, каждую пядь земли. Оставив Азов, они могли осесть неподалёку и заложить основы нового поселения — своего маленького мира, где свобода ценилась выше всего.
Или, быть может, они были активными участниками Азовских походов Петра Великого в 1695–1696 годах, когда под грохот пушек и крики «Ура!» русские полки взяли штурмом Азов, открыв путь к морю. А может, они пришли сюда позже? Кто теперь это знает… Летописей ведь никто не вёл — память передавалась из уст в уста, из поколения в поколение, пока не стала похожа на обрывки старинных песен, где правда переплетается с легендой.
Не богаты природой места, занимаемые хуторами, но в этой простоте есть своя особая прелесть. Река Дон, к которой хутора обращены лицом, — их главная опора и украшение. Позади — заливные луга, изумрудные весной и золотистые летом, предназначенные для выпаса скота и покосов. А дальше — всё камыш да камыш, высокие заросли, что колышутся на ветру, словно море травы. Эти донские «джунгли» создают особый, неповторимый ландшафт, где каждый звук — шёпот тростника, крик птицы, плеск рыбы — становится частью мелодии степи.
Весной, в половодье, река выходит из берегов, разливаясь широко и неудержимо. И тогда хаты хуторян, словно маленькие островки, выглядывают среди бескрайних просторов воды, а вербы, единственные деревья в этих местах, стоят, не сгибаясь под напором стихии. Только вербы не вымокают и не погибают при половодье — если течением воды их не вырвет с корнем. Они, как стражи, хранят покой хуторов, склоняя ветви над водой.
Животный мир здесь не слишком богат, но в этом есть своя гармония. Я никогда не видел и не встречал здесь каких‑либо диких зверей — разве что лисица пробежит по краю луга или заяц выскочит из камышей. Для дичи же наши места вполне пригодны: утки и кулики находят приют в заводях, а в камышах прячутся фазаны.
И вот, 25 октября (7 ноября) 1903 года, на хуторе Успенка родился автор этих воспоминаний — Лучников Степан Романович. В тот день, наверное, дул лёгкий ветерок с Дона, а камыши шептали что‑то своё, древнее, вечное…
Мой отец, Лучников Роман Андреевич, женился ещё до своей военной службы. Служил он в местной команде, то есть в пределах станицы, — охранял покой хуторян и стоял на страже порядка.
Самое раннее воспоминание, запечатлевшееся в моей памяти, — это один из приездов отца домой с товарищами‑казаками. Помню, как у нашего крыльца было привязано множество оседланных лошадей. Их бока блестели на солнце, а гривы развевались на ветру. Казаки, в своих форменных черкесках и с шашками на боку, громко переговаривались, смеялись, похлопывали друг друга по плечу. В воздухе пахло конским потом, кожей сёдел и степной свободой. Я, маленький, стоял в стороне и с восхищением смотрел на них — сильных, смелых, настоящих хозяев этих мест.
Всё же нужно начать свои воспоминания с предков, о которых хоть что‑то осталось в памяти. Их тени, их голоса, их дела — всё это живёт во мне, передаваясь через кровь и землю, через ветер, что дует с Дона, и через камыши, что шепчут старые истории…
Моя мать, Нина Васильевна, была, как говорят в наших краях, взята из семьи Колпаковых — родом из хутора Личуг, что раскинулся на левом берегу Дона, где река течёт спокойно, будто задумавшись о чём‑то вечном.
Дед по матери, Колпаков Матвей, и бабушка Никитична, ушли из жизни, когда мне было лет восемь‑десять. Но я хорошо их помню — словно вчера видел их лица, слышал их голоса. Ещё малышом я часто гостил у них по нескольку дней подряд, впитывая тепло их дома, запах свежеиспечённого хлеба и травяного чая, что витал по избе.
Вспоминается один случай, будто вчера это было. Как‑то вечером, во время одного из таких визитов, меня вдруг охватила острая тоска по дому. Необъяснимая, детская, но такая сильная — будто что‑то внутри подсказало: пора возвращаться. Я поднял рев, заливаясь слезами, и один из дядей, вздохнув, был вынужден ночью посадить меня в каюк (так у нас называют лодку) и везти обратно по тёмной реке, под мерцанием звёзд и шёпотом камышей на берегу.
Деда Матвея я помню ясно, будто портрет перед глазами: высокий, статный, с большой тёмно‑русой бородой, которая отливала серебром на солнце. Он был малоразговорчив, но в его молчании чувствовалась мудрость, накопленная годами. Каждое слово, сказанное дедом, имело вес — будто камень, брошенный в воду, оно оставляло круги в памяти.
Бабушка же Никитична — совсем другая: невысокая, сухонькая старушка с лицом, изборождённым добрыми морщинами, и глазами, в которых всегда светилась улыбка. У неё был приятный, общительный характер — с ней любой чувствовал себя как дома.
Помнится, как на свадьбе своей предпоследней дочери, Мани, она, уперев руки в бока, отплясывала с одним из своих сыновей. Движения её были лёгкими, почти девичьими, а лицо сияло таким счастьем, что все вокруг невольно улыбались. К тому времени бабушка уже женила троих сыновей и выдала замуж четырёх дочерей. Ещё двое сыновей были холостыми парнями, а одна дочь — незамужней девушкой. Всего в семье было пятеро сыновей и пятеро дочерей. По нынешним понятиям бабушка Никитична была бы матерью‑героиней, но тогда это не отмечалось — у всех семей было много детей, и это считалось естественным порядком вещей.
Вспоминается ещё один случай, что врезался в память на всю жизнь. Однажды зимой, мне тогда было лет десять, мы с дядей Сашей (ему было около тринадцати) решили пойти по льду на Личуг — в гости к бабушке. Морозный день, солнце слепит, а лёд под ногами звенит, будто хрустальный. Мы шли, смеясь и подталкивая друг друга, предвкушая тёплый приём и бабушкины угощения.
Нас, конечно, угостили «кофием» (у нас не говорят «кофе», а говорят «кофий»; пить его любят, а в целях экономии пьют вприкуску — кусочек сахара держат во рту, пока горячий напиток согревает изнутри). Мы, мальчишки, так увлеклись, что перепили всех взрослых — выпили столько, что пришлось ставить для нас второй кофейник. Взрослые только смеялись, хлопали нас по плечам и говорили: «Ну, мелюзга, аппетит у вас богатырский!»
Так как в то время у нас корова не доилась, бабушка не могла отпустить нас с пустыми руками. Она передала нам с собой макитру (глиняный горшок) кислого молока — заботливо завязала его в чистый головной платок, словно драгоценность.
Обратно мы возвращались тем же путём — по льду Дона. Ветер свистел в ушах, а солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. В дороге увидели знакомого мальчишку, ехавшего на санях. Я крикнул ему: «Поликашка!» — и тут же, не удержавшись на скользком льду, упал. Макитра ударилась о лёд и разбилась с жалобным звоном. Мы замерли, глядя на осколки и растекающуюся белую лужицу. Но не сдались — собрали все черепки и остатки содержимого платка. Сыворотка стекла через ткань, а в платке осталась «сюзьма» — её потом использовали в пищу, и даже это не испортило нам настроения.
Кстати, сюзьму (а на Дону её называют так же, как «катык» в Крыму) можно встретить только в этих местах — это вкус детства, вкус родного края. Только на Дону встречается и такой молочный продукт, как каймак — он очень вкусен, и сам процесс его приготовления кажется мне теперь чем‑то волшебным.
Готовят его так: кипящее в «чугуне» (чугунном эмалированном котле) молоко взбивают, пока все сливки не всплывут наверх, словно облака на утреннем небе. Затем котёл подвешивают и оставляют в покое. Сливки уплотняются и образуют плёнку толщиной 4–5 мм — нежную, бархатистую. Каймак аккуратно снимают — его пьют с кофе, который становится ещё ароматнее, или намазывают на тёплый хлеб, только что вынутый из печи. Из каймака также сбивают сливочное масло — оно получается таким душистым, что запах разносится по всей избе.
Вспомнилось — и так захотелось отведать каймачку! Но где его теперь достанешь? Ведь нынче даже на Дону молоко перегоняют через сепаратор, и каймак готовят всё реже. Уходит эта традиция, как уходят и люди, умевшие его делать.
Я знал всех дядей и тётей из рода Колпаковых: Николая, Михаила, Ивана, Петра, Антона, Анну (в замужестве Андаурову), Марию (в замужестве Приварову), Палу (в замужестве Кобяцкую) и Антонину. Каждый из них был частью той большой, шумной семьи, где смех звучал чаще, чем печаль, где труд был привычным делом, а радость — естественной наградой за него.
Будучи на Личуге, я часто играл с местными детьми — мы бегали по пыльным улочкам, прятались в зарослях камыша, строили шалаши и воображали себя казаками, охраняющими рубежи родной земли. Но это было так давно, что теперь всё кажется сном: голоса ребят, их смех, наши детские забавы — всё растворилось во времени, и всякая связь с теми местами и людьми давно потеряна.
В последний раз я побывал на Личуге в 1919 году, когда мне исполнилось пятнадцать с половиной лет. Помню тот визит особенно ярко — он оставил в душе след, будто зарубка на дереве, отмечающая рубеж между детством и юностью.
Я был в церкви — той самой, что стояла на Личуге и служила духовным центром для двух хуторов. Это случилось в пасхальную ночь: воздух был пропитан запахом ладана и свечного воска, а в окнах мерцали огни свечей. Всю ночь мы, мальчишки и девушки, играли вокруг церкви — водили хороводы, пели, смеялись, перекликались в темноте. Фонарики, подвешенные на верёвках, покачивались на ветру, отбрасывая причудливые тени на землю. Это было последнее посещение мною церкви — с тех пор я больше не переступал её порога, но память о той светлой, праздничной ночи до сих пор живёт во мне.
Из дядей Колпаковых в живых остался только Пётр, а тёти все ещё живы. Но молодое поколение я теперь совсем не знаю — оно выросло вдали от меня, в другом мире, где уже нет тех обычаев, что были в моём детстве.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)