В конце августа Шура почувствовала неладное. В последние месяцы она и не следила за женскими днями, всё некогда было — война, заботы, дети, работа. А тут вдруг остановилась посреди двора с полным ведром воды и замерла. Прислушалась к себе. Что-то было не так. Что-то внутри изменилось.
Она поставила ведро на землю, присела на лавку у крыльца, положила руку на живот. И тут её будто молнией ударило.
— Не может быть, — прошептала она. — Не сейчас. Только не сейчас.
В голове заметались мысли: когда это случилось? В последний раз с Семёном перед самой войной, в ту последнюю ночь, когда они сидели на крыльце и смотрели на звёзды. Неужели тогда? Неужели получилось? А может, и раньше все произошло.
Она сидела, бледная, и не замечала, как из дома вышла Нюша, подошла, прижалась к коленям.
— Маманя, ты чего? Мама, тебе плохо?
— Нет, доченька, — Шура погладила её по голове. — Всё хорошо. Всё хорошо.
Но внутри всё дрожало. Она знала, что дед Степан говорил ей тогда, по весне, когда показывал страшное видение. «Третьего не рожай. Погубит он всех». Она помнила каждое его слово. А теперь… теперь это случилось.
Весь день она ходила сама не своя. Ванька несколько раз переспрашивал про дела по дому, Нюша капризничала, корова мычала, требуя внимания, а Шура делала всё механически, не включаясь, не чувствуя.
Вечером, уложив детей, она вышла на крыльцо. Села на ту самую лавку, где сидела с Семёном в последнюю ночь. Где он обнимал её, где они шептались, глядя на звёзды.
Звёзды теперь были те же. А Семёна не было.
— Что же мне делать, Господи? — прошептала она. — Как быть? Дед сказал — нельзя. А оно уже там. Внутри. Живое. Наше.
Она сидела долго, пока совсем не стемнело. А потом встала, решительно вошла в дом, зажгла свечу и достала из сундука тот самый узелок с травами, что дал ей дед. Горькие травы. Те, о которых он сказал: «Если природа тебя подведёт — знать, что делать».
Она развернула тряпицу, понюхала сухие стебельки. Пахло полынью, горечью, смертью.
— Нет, — сказала она вдруг громко. — Не могу.
Она завернула травы обратно, сунула узелок на самое дно сундука, под старые тряпки. Захлопнула крышку.
Шура легла, но долго не могла уснуть. Ворочалась, прислушивалась к себе, к этому крошечному комочку жизни, который уже пустил корни в её теле. И чем больше она думала, тем твёрже становилось её решение.
Утром она встала чуть свет, оделась и пошла в лес — к деду Степану.
Она шла быстро, решительно, не замечая ни росистой травы, ни холодного утреннего воздуха. В голове стучало одно: «Скажу ему. Он поймёт. Он должен понять».
Шура долго бродила по лесу, но так и не смогла выйти к избушке деда Степана.
— Ничего он тебе не посоветует, — покачала она головой, возвращаясь обратно в деревню. — Он уже сказал своё слово, а решать только мне самой. Взять грех на душу из-за одного не рождённого ребёнка или обречь на погибель всех.
Она вышла из леса и направилась к своему дому. По дороге встретила Веру.
— Шура, ты чего такая? С дедом Степаном чего случилось? — с тревогой спросила свекровь.
Шура вздрогнула, подняла глаза. Вера стояла перед ней с корзинкой грибов, в платке, съехавшем набок, и смотрела встревоженно.
— Да нет, мама Вера, всё хорошо, — попыталась улыбнуться Шура. — Просто… устала. Дети, хозяйство. Спала плохо.
Вера прищурилась. Она прожила жизнь, она видела людей насквозь и видела, когда врали или что-то скрывали.
— Ты мне зубы не заговаривай, — сказала она сурово. — Я же вижу — не в усталости дело. Случилось что? Семён? Письмо? Что молчишь?
Шура закусила губу. Хотела отмахнуться, уйти, но ноги словно приросли к земле. А Вера стояла перед ней, простая, земная, тяжёлая, и в глазах её была тревога и забота.
— Мама Вера, — выдохнула она вдруг, и голос её дрогнул. — Я… кажется, опять.
Вера сначала не поняла. Смотрела, хмурилась. А потом до неё дошло.
— Опять? — переспросила она глухо. — Ты это… ну, того? Ребёнком?
Шура кивнула, опустив глаза.
Вера долго молчала. Потом села прямо на траву у обочины, прямо в пыль, и уставилась в одну точку.
— Господи, — прошептала она. — Какое ж тебе дело, Господи, до нас, грешных? Война, голод, мужики на фронте, бабы одни с дитями, а тут ещё и это…
Она подняла глаза на Шуру.
— Семён знает?
— Откуда? — Шура горько усмехнулась. — Ему письма месяцами идут. Да и не до того ему там.
— А дед твой?
Шура отвела взгляд.
— Шла я к нему. Не нашла. Лес не пустил. Видно, не хочет он меня видеть. Или знает уже всё и не хочет мешать.
Вера крякнула, поднялась тяжело, отряхнула пыльный подол.
— Ну, пойдём в дом, — сказала она просто. — Не на дороге же обсуждать такое.
Они пошли молча. Вера думала о своём, Шура — о своём. Но в этом молчании было что-то общее. Что-то, что объединяло их сильнее, чем все прошлые обиды и недомолвки.
Дома Вера поставила чайник, достала из корзинки пирожки, налила чая. Шура сидела за столом, теребя край фартука, и не знала, с чего начать.
— Ты ешь, — велела Вера, пододвигая к ней пирожок.
— Я же знаю, вы… вы меня не очень.
Вера долго молчала. Потом сказала:
— Дура я была. Всю жизнь дурой была. Думала, что если человек не такой, как я, значит, чужой. А жизнь… жизнь она, проклятая, показала, что свои — это те, кто рядом, когда беда. И кто внуков твоих растит. И кто сына твоего любит. Остальное — трын-трава.
Она села напротив, взяла Шуру за руку.
— Ты мать. И я мать. У нас одна забота — чтобы дети живы были.
Шура подняла на неё глаза. В них стояли слёзы. Она рассказала про то самое видение, которое показал ей дед.
— И я теперь не знаю, что делать. Ведь враг он вот, он почти рядом. И беременность эта. А вдруг сбудется? Я же себя на том свете не прощу, что всех сгубила.
Шура молчала, кусая губы. А потом подняла на неё глаза — мокрые, красные, полные такого отчаяния, что у Веры сердце зашлось.
— Я не могу выбирать, мама Вера. Понимаете? Не могу выбирать, кого убить — этого, кто уже тут, или тех, кто уже есть. Ваньку, Нюшку, себя и его.
— Получается, что он всё равно помрёт? — спросила Вера, покачивая головой. — Сейчас или потом? Но всё равно ему на роду написана ранняя смерть, вот только он с собой вас ещё заберёт, а тут все вы выживете, а ещё у тебя силы будут всех спасти.
Шура на неё смотрела и не знала, что ей ответить.
— Не знаю я, мама Вера, — прошептала она наконец. — Не знаю. Дед никогда не ошибался. Ни разу. Если он сказал — значит, так и есть. Значит, этот ребёнок — смерть для всех нас.
Вера молчала. Она смотрела на Шуру — молодую, красивую.
— А если не рожать? — спросила Вера глухо. — Травы эти… они помогут?
Шура вздрогнула.
— Помогут, — выдохнула она. — Дед сказал — помогут. Только… как я потом с этим жить буду? Как Семёну в глаза посмотрю?
— А если все погибнут? — Вера смотрела ей прямо в глаза. — Если то видение сбудется? Если Ванька… если Нюша…
Она не договорила. Горло перехватило.
В кухне стало тихо. Только ходики тикали на стене, отсчитывая секунды, минуты, часы той страшной жизни, в которой не было правильных ответов.
— Я не знаю, Шура, — сказала Вера наконец. — Я ничего не знаю. Я только знаю, что война — это голод. Это холод. Это смерть. Я знаю, что бабы мрут в родах, когда есть нечего и сил нет. Я знаю, что лишний рот — это возможная смерть для тех, кто уже есть.
Она встала, подошла к окну. Там, во дворе, Ванька что-то мастерил из палок, Нюша крутилась рядом.
— Глянь на них, — кивнула она. — Живые пока. Сытые. Ты их каждый день кормишь, моешь, любишь. А если ты в родах умрёшь? Кто их растить будет? Я? Я старая, мне недолго осталось. Фёдор? Он мужик, он с ними не справится. Дед? Он в лесу, и он тоже старый, старше нас с Федей.
Шура закрыла лицо руками.
— Не надо, — прошептала она. — Не надо, мама Вера.
— Надо, — жестко сказала Вера. — Ты не девочка, ты мать. Ты должна думать не о том, как тебе потом смотреть в глаза, а о том, как сохранить тех, кто уже есть. Это твой долг. Самый главный.
Она вернулась к столу, села напротив.
— Я не знаю, что правильно. Бог бы знал, да он молчит. Дед знал, да он тебя не пустил к себе. Значит, решать тебе. Только решать надо сейчас, пока не поздно. Пока ты ещё можешь ходить, пока силы есть. Пока тепло, пока есть возможность восстановиться.
Шура подняла на неё глаза. Красные, опухшие, страшные.
— Вы правда считаете, что я должна… избавиться от него?
Вера долго молчала. Потом сказала тихо:
— Я считаю, что ты должна выжить. И дети твои должны выжить. А как — не мне решать. Это твой грех или твой подвиг. Я только поддержу, что бы ты ни выбрала.
Она встала, надела платок.
— Я пойду. Ты думай. А завтра скажешь. Если надо будет — помогу. Чем смогу.
Она вышла, прикрыв за собой дверь. Шура осталась одна. Сидела за столом, смотрела на свои руки, на живот, на тёмный угол, где стоял сундук с горькими травами.
И не знала, что делать.
Автор Потапова Евгения