Первый пакет прилетел в апреле.
Я вышла утром в сад — посмотреть на тюльпаны. Они только начали цвести, красные, жёлтые, мамины любимые. Мама умерла три года назад, а тюльпаны её остались.
Посреди клумбы лежал чёрный мусорный пакет.
Разорванный. Из него вывалились очистки картофеля, яичная скорлупа, какие-то объедки. Прямо на тюльпаны.
Я подняла пакет. Осмотрелась.
Забор между моим участком и соседским — полтора метра. Деревянный, старый. Перекинуть пакет — легко.
Сосед справа — Николай. Пятьдесят семь лет. Живёт один, жена ушла лет десять назад. Работает на пилораме. Выпивает по выходным, иногда — по будням.
Мы никогда не ссорились. Здоровались через забор. Я угощала его яблоками с моей яблони. Он однажды помог починить калитку.
Нормальные соседские отношения. Были.
Я подошла к забору. Позвала:
– Николай!
Тишина.
– Николай, выйди, пожалуйста!
Дверь его дома открылась. Он вышел на крыльцо. Небритый, в майке, с сигаретой.
– Чего?
– Это твоё? – Я показала пакет.
– Что?
– Мусор. На моей клумбе.
Он посмотрел на пакет. На меня. Затянулся.
– Не, не моё.
– Он прилетел с твоей стороны.
– С чего ты взяла?
– Больше неоткуда. Слева — дорога. Сзади — поле. Только твой участок.
Он пожал плечами.
– Может, птицы принесли.
Птицы. Принесли мусорный пакет. Разорвали и положили на клумбу.
– Николай, я серьёзно.
– И я серьёзно. Не моё.
Он ушёл в дом. Дверь закрылась.
Я стояла с пакетом в руке. Вонючим, мокрым, чужим.
Убрала. Почистила клумбу. Выбросила раздавленные тюльпаны — четыре штуки.
Решила: случайность. Может, правда ветер. Может, его пакет порвался, и он не заметил, как улетел.
Бывает.
Через три дня — второй пакет.
В этот раз — на газоне. Целый, не разорванный. Я развязала — бутылки из-под пива, пачки от сигарет, какие-то тряпки.
Снова подошла к забору.
– Николай!
Он вышел. Снова небритый. Снова с сигаретой.
– Опять ты?
– Опять мусор.
– Опять не моё.
– Бутылки от «Балтики». Ты пьёшь «Балтику».
– Полдеревни пьёт «Балтику».
– И пачки от «Бонда». Ты куришь «Бонд».
– И что? Это не доказательство.
Не доказательство. Его мусор, его бутылки, его сигареты — но не доказательство.
– Николай, почему ты это делаешь?
– Я ничего не делаю.
– Я тебе что-то сделала?
Он замолчал. Затянулся. Выпустил дым.
– Твоя яблоня. Ветки лезут на мой участок.
Яблоня. Мамина яблоня. Ей тридцать лет. Да, ветки немного свисают через забор. Сантиметров на пятьдесят.
– И что?
– Яблоки падают на мою сторону. Гниют. Воняют.
– Ты мог сказать. Я бы обрезала ветки.
– Я говорю сейчас.
– Ты кидаешь мусор на мой участок — из-за яблок?
Он усмехнулся.
– Я не кидаю мусор. Я же сказал — не моё.
Ушёл.
Я стояла у забора. Смотрела на его дом. На его мусорные баки — три штуки, переполненные, вонючие.
Он не вывозит мусор. Накапливает, потом — когда совсем много — везёт на свалку. Или, видимо, кидает ко мне.
Вечером позвонила участковому.
– Здравствуйте, сосед кидает мусор на мой участок.
– Вы видели, как он кидает?
– Нет. Но мусор его.
– Как вы определили?
– Бутылки, которые он пьёт. Сигареты, которые курит.
– Это не доказательство. Мало ли у кого такие же.
– В деревне — двадцать домов. Я знаю, кто что пьёт.
– И что вы хотите?
– Чтобы вы с ним поговорили.
Участковый вздохнул.
– Приеду на неделе. Но без доказательств — это просто беседа.
Просто беседа. С человеком, который кидает мусор и говорит «не моё».
Участковый приехал через пять дней. Поговорил с Николаем. Вышел.
– Он отрицает.
– Конечно, отрицает.
– Говорит, мусор могли подбросить. Или ветром принесло.
– Ветром. Три пакета за неделю.
– Я понимаю. Но без камеры, без свидетелей — я ничего не могу сделать.
Камера. В деревне. На заборе.
– Если установите камеру и зафиксируете — тогда можно составить протокол.
Протокол. Штраф — две тысячи рублей. За загрязнение чужого участка.
Две тысячи. А мусор будет лететь дальше.
Я купила камеру. Три тысячи восемьсот. Установила на столбе у забора. Направила на его сторону.
Ждала.
Неделя — ничего.
Две недели — ничего.
Он видел камеру. Конечно, видел. И перестал.
Я уже думала: всё, закончилось. Испугался.
На третьей неделе камера сломалась. Не выдержала дождя — дешёвая, китайская.
На следующее утро — пакет на клумбе.
Он ждал. Следил. Знал, когда камера сломается.
Я поднялась к нему. Постучала в дверь.
Открыл не сразу. Пьяный, в трусах, красные глаза.
– Чего?
– Камера сломалась — и сразу мусор. Совпадение?
– Не знаю, о чём ты.
– Николай, хватит. Что тебе нужно?
– Ничего.
– Почему ты это делаешь?
Он смотрел на меня. Долго. Потом сказал:
– Потому что могу.
И закрыл дверь.
Потому что могу. Три слова. Честных, страшных.
Он делает это, потому что может. Потому что знает, что ничего не будет. Камера — сломается. Участковый — разведёт руками. Суд — потребует доказательства.
А он — будет кидать.
Я позвонила адвокату. В город, по интернету. Консультация — две тысячи.
– Что посоветуете?
– Зафиксируйте на камеру. Напишите заявление. Обратитесь в суд.
– Камера сломалась.
– Купите другую. Дороже, влагозащищённую.
– Сколько стоит?
– От десяти тысяч.
Десять тысяч. Ещё.
– И что дальше?
– Если зафиксируете — суд. Можете требовать компенсацию морального вреда, возмещение ущерба.
– Сколько?
– Если повезёт — тысяч двадцать. Но судебные расходы съедят половину.
Двадцать тысяч. Минус расходы — десять. За полгода нервов, мусора, унижения.
– А если он не остановится после суда?
– Тогда — новый суд. Новый штраф.
– И так бесконечно?
– Пока он не устанет. Или вы.
Или я.
Я купила новую камеру. Двенадцать тысяч. Влагозащищённая, с ночным режимом, с записью в облако.
Установила.
Через неделю — запись.
Четыре тридцать утра. Темно. Фигура у забора. Николай. В руке — пакет. Размахивается — бросает. Пакет летит на мой участок. Фигура уходит.
Есть.
Я показала участковому. Он посмотрел.
– Да, это он. Чётко видно.
– Что теперь?
– Напишите заявление. Составлю протокол.
Написала. Составил.
Штраф — две тысячи рублей.
Николай заплатил. Через неделю — снова мусор.
Я снова записала. Снова заявление. Снова протокол.
Штраф — три тысячи. Повторное нарушение.
Заплатил.
Через месяц — снова.
Штраф — пять тысяч.
Он платил. И продолжал.
Я сидела вечером на крыльце. Смотрела на клумбу. Мамины тюльпаны отцвели. Вместо них — петунии. Красивые, яркие.
Завтра на них снова будет лежать чей-то мусор.
Муж — он живёт в городе, приезжает по выходным — сказал:
– Продай дом. Переезжай ко мне.
– Это мамин дом.
– Мамы нет. А нервы есть.
Мамин дом. Мамины тюльпаны. Мамина яблоня.
Я не продам.
– Тогда терпи.
Терпи. Все говорят — терпи. Участковый — терпи. Адвокат — терпи. Муж — терпи.
А он — кидает.
Соседка через дорогу, баба Зина, сказала:
– Ты с ним по-хорошему попробуй. Бутылку поставь, поговори.
Бутылку. Ему. Который кидает мне мусор.
– Не буду.
– Тогда мучайся.
Мучайся. Это мой выбор — мучаться. Потому что не хочу ставить бутылку.
Прошёл год.
Пятнадцать пакетов. Три протокола. Одиннадцать тысяч штрафов — его. Двенадцать тысяч на камеру — моих. Четыре тысячи на адвоката — моих.
Итого: он в минусе на одиннадцать, я в минусе на шестнадцать.
И он продолжает.
В августе он умер.
Инфаркт. Нашли через два дня — соседи заметили, что не выходит.
Я стояла у забора и смотрела, как выносят тело.
Ничего не чувствовала. Ни радости, ни облегчения. Пустота.
Дом его продали наследники — какой-то племянник из города. Приехали новые люди. Молодая пара с ребёнком. Вежливые, тихие.
Мусор больше не летит.
Мамины тюльпаны цветут. Яблоня — плодоносит. Я обрезала ветки, которые свисали на ту сторону.
Новые соседи говорят «спасибо» за яблоки.
Мама говорит — хорошо, что всё закончилось.
Муж говорит — зря ты столько нервов потратила.
Баба Зина говорит — вот видишь, бог всё видит.
А я думаю: год. Целый год. Пятнадцать пакетов мусора. Тысячи рублей. Сотни часов переживаний.
И закончилось не потому, что система сработала. Не потому, что справедливость восторжествовала.
Закончилось, потому что он умер.
А если бы не умер — продолжалось бы дальше. Бесконечно. Пока я не сдалась бы. Или не продала дом.
Перегнула я тогда? Надо было поставить бутылку, поговорить по-хорошему?
Или я всё делала правильно — а просто система не умеет защищать от тех, кто делает гадости «потому что может»?