Утро того дня не предвещало беды.
Тая помнила, как выглянула в окно кареты и увидела бледное, морозное солнце, поднимающееся над верхушками сосен. Она помнила, как пар валил изо рта ямщика, сидевшего на козлах, как позвякивали бубенцы на тройке лошадей, как хрустел снег под полозьями. Обычное зимнее утро. Обычная дорога.
Обычная ссылка.
Она поправила складки тёплого, но всё же недостаточно тёплого для дальней дороги платья из тёмно-синей парчи, расшитого серебряными нитями. Матушка когда-то говорила, что этот цвет делает её глаза похожими на ночное небо. Тая усмехнулась этому воспоминанию. Теперь эти глаза смотрели на проплывающий мимо лес без всякого интереса, лишь с горькой обречённостью.
Двадцать лет. Целых двадцать лет она прожила в этом мире, и последние десять из них — в столице, при дворе её величества, фрейлиной. Балы, приёмы, шёпотки за спиной, интриги, тончайший шёлк платьев и холодный расчёт кавалеров, ищущих выгодной партии. Она научилась улыбаться, когда хотелось плакать, и молчать, когда хотелось кричать. Она привыкла к этой игре.
Привыкла настолько, что забыла: в этой игре можно и проиграть.
Проигрыш оказался стремительным и унизительным. Графиня Строганова, старая интриганка, которая терпеть не могла Таю за то, что та была моложе и красивее её дочери, распустила слух. Грязный, подлый слух о том, что Тая якшается с молодыми гвардейскими офицерами неподобающим образом. Слух дошёл до императрицы. Таю не стали даже слушать — кто будет слушать бесприданницу из обедневшего рода, когда против неё слово одной из влиятельнейших женщин двора?
И вот результат: ссылка в родовое имение. Навсегда. Без права выезда.
Имение это называлось Глухая Сосна. Название говорило само за себя. Тая никогда там не была, но по слухам, это были три разваливающиеся избы посреди леса, где даже дорогу зимой заметает так, что по полгода никого не видно.
— Идеальное место для провинившейся фрейлины, — прошептала она, глядя в окно.
— Что изволили сказать, барышня? — спросила её горничная Дуняша, сидевшая напротив и дремавшая в такт покачиванию кареты.
— Ничего, Дуняша. Спи.
Горничная, девушка лет семнадцати, круглолицая и румяная, с ямочками на щеках и добрыми карими глазами, зевнула, прикрывая рот ладошкой, и снова задремала. Тая завидовала ей. Дуняша ехала в ссылку вместе с ней, но, кажется, совсем не переживала. Для неё это было просто приключением. Для Таи — крушением всей жизни.
Дуняша служила у неё всего два года, но за это время стала не просто прислугой, а почти подругой. Простая деревенская девушка, которую мать Таи взяла в дом за весёлый нрав и золотые руки, она оказалась единственной, кто не бросил Таю после скандала при дворе. Остальная прислуга разбежалась, боясь гнева императрицы. А Дуняша осталась.
— Куда вы, туда и я, барышня, — сказала она тогда, собирая вещи. — Не бросать же вас одну в такой беде.
Тая посмотрела на спящую Дуняшу и подумала, что, может быть, в этой ссылке есть хоть один светлый лучик — верность этого простого, доброго сердца.
Карета свернула с тракта на лесную дорогу, и тряска усилилась. Сосны обступили их со всех сторон, высокие, величественные, заснеженные. Красиво, ничего не скажешь. Но какая тоска...
— Скоро полдень, — пробормотала Тая, пытаясь разглядеть солнце сквозь затянутое изморозью стекло. — Ещё часа четыре езды, если верить ямщику.
Она и подумать не могла, что через час будет бежать по этому лесу, спасая свою жизнь, а через два — оплакивать единственного близкого человека.
****
Нападение случилось, когда они въехали в особенно густую часть леса, где ветви сосен сплетались над дорогой, создавая сумрачный коридор.
Сначала Тая услышала свист. Пронзительный, резкий, разорвавший тишину, как удар хлыста.
— Что это? — встрепенулась Дуняша, проснувшись и протирая глаза.
А потом всё завертелось.
Кони заржали, встали на дыбы. Карета дёрнулась и остановилась так резко, что Тая ударилась плечом о стенку, а Дуняша слетела с сиденья и приземлилась на колени. Снаружи раздались крики, топот, звон металла.
— Разбойники! — заорал кто-то. — Господи Иисусе, разбойники! Спасайся кто может!
Дуняша завизжала, закрывая голову руками и вжимаясь в угол кареты. Тая же, повинуясь какому-то странному спокойствию, которое всегда наступало в ней в минуты настоящей опасности, выглянула в окно.
Их было человек двенадцать. Грязные, оборванные, с топорами, дубинами и ножами. Они выскочили из-за деревьев и набросились на карету, как волки на раненого оленя. Четверо гвардейцев, сопровождавших Таю, спрыгнули с лошадей и встали в оборону, выхватив сабли.
— За барышню! — крикнул старший из них, высокий седоусый полковник в отставке, нанятый отцом для охраны. — Держать строй! Не подпускайте их к карете!
Завязался бой. Тая смотрела на это словно сквозь пелену. Вот один из гвардейцев упал, схватившись за плечо, из которого хлынула кровь, залившая снег алым. Вот разбойник с топором замахнулся на полковника. Звон стали, крики, хрипы, мат — всё смешалось в жуткую какофонию, от которой кровь стыла в жилах.
— Барышня, надо бежать! — вдруг закричала Дуняша, дёргая её за руку. В глазах горничной стоял такой неподдельный ужас, что Тая очнулась. — Они же убьют нас! Слышите? Убьют!
И именно этот крик вывел Таю из оцепенения.
Она распахнула дверцу кареты. Холодный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, заставил зажмуриться на мгновение. Она схватила Дуняшу за руку и выпрыгнула в сугроб. Снег оказался глубоким, выше колена, он тут же набился в туфельки, обжёг щиколотки ледяной крупой, промочил подол платья.
— Бежим! — крикнула Тая и, задрав тяжёлые юбки, побежала в лес, прочь от дороги, прочь от криков, прочь от смерти.
Она слышала, как за ней ломится Дуняша, слышала её испуганное, сбивчивое дыхание за спиной. Они бежали между деревьями, спотыкаясь о коряги, проваливаясь в сугробы, падая, поднимаясь и снова бежа. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, но Тая не чувствовала боли. Только страх. Только желание убежать как можно дальше.
Крики с дороги становились всё тише, пока не стихли совсем, поглощённые белым безмолвием леса.
— Барышня... я... не могу... — услышала Тая сзади задыхающийся голос Дуняши. — Подождите... ради бога...
Тая остановилась, тяжело дыша, прислонившись к стволу сосны. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие раздирало ледяным воздухом. Она обернулась.
Дуняша стояла в десяти шагах, согнувшись пополам, уперев руки в колени и пытаясь отдышаться. Лицо её раскраснелось от бега, изо рта валил пар, русые волосы выбились из-под платка и прилипли ко лбу.
— Сейчас... сейчас... — выдохнула Дуняша, выпрямляясь. — Ох, господи... Страх-то какой...
Тая перевела дух и уже хотела сказать, что нужно бежать дальше, подальше от дороги, как вдруг услышала позади Дуняши тяжёлый топот.
Из-за деревьев, ломая ветки, вырвался огромный мужик в рваном тулупе, с бородой, закрывающей пол-лица, и злыми, пьяными глазами. В руке у него был топор — большой, тяжёлый, с блестящим на солнце лезвием.
— А вот вы где, голуби! — заорал он, скаля жёлтые зубы. — Убежать вздумали? Нет, не уйдёте, всё одно наши будете!
— Беги, барышня! — закричала Дуняша, бросаясь в сторону, пытаясь отвлечь разбойника на себя. — Бегите!
Тая рванулась вперёд, вглубь леса, но на бегу обернулась.
То, что она увидела, запечатлелось в её памяти навсегда, выжглось калёным железом.
Разбойник, не добегая до Дуняши нескольких шагов, размахнулся и с диким рёвом метнул топор. Тяжёлое лезвие мелькнуло в воздухе, переворачиваясь, сверкнуло на солнце — и вошло прямо в спину Дуняши.
Девушка вскрикнула — коротко, жалобно, почти по-детски — и рухнула лицом в снег. Топор так и остался торчать у неё между лопаток, древко жалобно качнулось и замерло. Красное пятно начало расползаться по снегу вокруг неё, такое яркое, такое страшное на белом.
— Дуняша! — закричала Тая. — НЕЕЕТ!
Она хотела броситься к ней, но ноги не слушались, подкашивались. Разбойник, тяжело дыша, уже бежал к упавшей девушке, на ходу вытаскивая из-за пояса нож.
И тут Тая услышала треск веток справа. Ещё разбойники? Она заметалась взглядом, но это оказался один из гвардейцев — молодой парень, весь в крови, но живой. Он выскочил из-за деревьев с саблей наголо.
— Барышня, бегите! Я задержу! — крикнул он, бросаясь на разбойника.
Разбойник выругался, разворачиваясь к нему. Нож против сабли — плохой расклад, но у разбойника за спиной могли быть подмога.
Тая рванула прочь. Она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь, и перед глазами у неё стояла одна картина: топор, летящий в спину Дуняши, и красное пятно на снегу.
Она бежала, пока не перестала слышать звуки схватки за спиной. Бежала, пока не перестала чувствовать ноги. Бежала, пока не поняла, что осталась одна в бескрайнем лесу.
*****
Час. Два? Она потеряла счёт времени.
Солнце уже клонилось к закату, и тени между деревьями становились всё длиннее, всё темнее, всё страшнее. Холод пробирался под одежду неумолимо. Тонкие лайковые перчатки, в которых она собиралась ехать в карете, а не бежать по сугробам, промокли насквозь и превратились в ледяной панцирь. Пальцы онемели и не слушались. Платье, тяжёлое от намокшего снега, тянуло вниз, сковывало каждое движение. Туфельки промокли окончательно, ноги замёрзли так, что она почти не чувствовала их, только боль от ударов о коряги и ветки.
— Это я виновата, — шептала Тая, бредя между соснами. — Это я потащила её в этот лес. Это из-за меня она...
Слёзы замерзали на щеках, не успевая скатиться. Горе было таким огромным, таким всепоглощающим, что холода она почти не чувствовала.
Где-то далеко, кажется, с той стороны, где осталась дорога, больше не слышно было ни криков, ни звона. Только ветер. Только снег. Только бесконечные сосны.
— Надо идти, — приказала она себе. — Дуняша погибла, чтобы я спаслась. Я не имею права умереть здесь. Я должна выжить. Ради неё.
Она вспомнила всё, что читала в книгах о том, как выживать в лесу зимой. Нужно найти укрытие. Нужно развести огонь. Нужно не дать себе замёрзнуть.
Но как развести огонь без кресала? Как найти укрытие в этом бескрайнем лесу?
Она шла, ориентируясь только на инстинкт — вниз по склону, туда, где, возможно, течёт ручей, а значит, есть шанс найти жильё. Люди всегда селятся у воды.
Или она просто пробиралась сквозь сугробы, надеясь на чудо.
****
Когда Тая остановилась у высокой сосны, чтобы перевести дыхание, она уже почти не чувствовала тела. Руки, ноги — всё онемело, стало чужим, деревянным. Только сердце билось где-то в горле, часто-часто, и лёгкие раздирало от ледяного воздуха.
Она прислонилась спиной к шершавому стволу, закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись картины недавнего прошлого: балы в Зимнем дворце, сияние тысяч свечей в хрустальных люстрах, шелест шёлка, комплименты кавалеров, завистливые взгляды соперниц. Как давно это было. И как безнадёжно далеко.
А потом она увидела Дуняшу. Живую, смеющуюся, с ямочками на щеках. Дуняша, которая штопает ей платье и при этом рассказывает деревенские байки. Дуняша, которая суёт ей в руки горячий чай, когда Тая простудилась прошлой зимой. Дуняша, которая сказала: «Куда вы, туда и я».
— Прости меня, — прошептала Тая. — Прости, Дуняша.
— Не спать, — приказала она себе. — Если усну — замёрзну насмерть. Дуняша погибла зря.
Она поднесла онемевшие пальцы к губам, пытаясь согреть их дыханием. Губы тоже онемели, потрескались от холода. Пар клубами вырывался изо рта и тут же таял. Пальцы не чувствовали тепла.
Где-то хрустнула ветка.
Тая вздрогнула, распахнула глаза. Сердце забилось ещё чаще. Она замерла, прислушиваясь.
Тишина.
Показалось?
Нет. Снова хруст. И ещё. И тихое, злобное рычание.
Волки.
Она медленно, стараясь даже дышать беззвучно, выглянула из-за ствола.
Они выходили из-за деревьев серыми тенями. Пятеро. Нет, шестеро. Глаза их горели в сумерках зеленоватым, потусторонним огнём. Шерсть на загривках стояла дыбом, из пастей валил пар. Вожак — огромный, поджарый, с седой полосой на спине — вышел вперёд и остановился, втягивая носом воздух. Он смотрел прямо на неё.
Тая поняла: это конец.
В книгах писали, что волки редко нападают на людей. Но это в книгах. А в реальности — голодная зима, стая, и она, обессиленная, замёрзшая, одна. Лёгкая добыча.
Странно, но страха не было. Была только усталость и какое-то тупое равнодушие. Может, так даже лучше. Встретить смерть здесь, в лесу, чем медленно угасать в ссылке, в Глухой Сосне. Может, это судьба.
Она вжалась в ствол, зажмурилась. Мысли путались. Она попыталась вспомнить молитву, но в голове было пусто, только стук сердца и тихое, нарастающее рычание.
— Господи, прости мне все грехи мои, — прошептала она, готовясь к самому страшному. — И Дуняшу прими, она невинная была.
Но удара не последовало.
Вместо этого раздался глухой свист, и что-то тяжёлое пронеслось над её головой. Волк взвизгнул, отскочил в сторону. В снег рядом с ним, в каких-то трёх шагах от Таи, воткнулось длинное охотничье копьё, глубоко войдя в наст древком вверх.
— А ну прочь, серые! — раздался громкий, властный голос. — Пошли вон, кому говорю!
Тая открыла глаза и увидела его.
Из-за деревьев, раздвигая густые еловые лапы, вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, крепкий, как вековой дуб. Одет просто, но тепло: овчинный тулуп, перетянутый широким сыромятным ремнём, меховые рукавицы, валенки. На голове — шапка-ушанка из лисьего меха, из-под которой виднелись русые волосы, тронутые ранней сединой на висках. Лицо его, обветренное, с глубокими морщинами у глаз и рта, было суровым и сосредоточенным. Но в серых глазах, цвета зимнего неба перед снегопадом, светилась не злость, а тревога. За неё.
В руке он держал второе копьё, нацеленное на волков. И стоял так уверенно, так спокойно, будто встреча со стаей голодных хищников была для него обычным делом.
Вожак зарычал, оскалив огромные жёлтые клыки. Шерсть на его загривке встала дыбом, он припал к земле, готовясь к прыжку.
Мужчина не отступил. Он сделал шаг вперёд, заслоняя собой Таю.
— Я сказал — прочь, — повторил он, и голос его, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал так спокойно и уверенно, что Тая невольно замерла. — Ступайте в чащу. Там, за Бурым логом, лоси ходят, жирные, вам на всю зиму хватит. А эту не троньте. Моя.
Последнее слово прозвучало как приговор. Не для неё — для волков.
Вожак колебался. Он смотрел на человека, на копьё, на Таю. Остальные волки стояли за его спиной, ожидая сигнала. Несколько долгих, напряжённых мгновений висела тишина, нарушаемая только завыванием ветра в ветвях.
— Ну? — спросил мужчина. — Чего ждёшь? Умный же зверь, я тебя знаю. Не дури, уходи.
Вожак ещё раз рыкнул — уже не так угрожающе, скорее для порядка — потом развернулся и неторопливо, с достоинством, скрылся за деревьями. Стая последовала за ним, серая тень за тенью, растворяясь в сумерках.
Мужчина проводил их взглядом, подождал, пока стихнет шорох лап по снегу, и только тогда опустил копьё. Выдохнул — шумно, облегчённо — и повернулся к Тае.
— Ну, здравствуй, красавица, — сказал он просто, будто они были старыми знакомыми. — Напугалась небось?
Тая стояла, вцепившись в кору сосны, и дрожала. Не от холода — от пережитого ужаса, от неожиданного спасения, от всего сразу. Ноги не держали, колени подкашивались, и если бы не дерево за спиной, она бы уже рухнула в снег.
— Т-ты... — выдавила она, с трудом ворочая языком. Губы не слушались, слова выходили нечленораздельными. — Ты кто?
— Егором кличут, — ответил он, подходя ближе. Движения у него были неторопливые, спокойные, как у человека, который никуда не спешит и ничего не боится. — А ты, видать, та самая барышня, что из кареты выскочила? Я слышал шум на тракте, далеко, правда. Думал, разбойники опять бесчинствуют. Пошёл проверить, а тут вон оно как — волки тебя окружили.
Он подошёл совсем близко, и Тая смогла рассмотреть его получше. Лицо действительно было обветренное, с глубокими морщинами — следами постоянного пребывания на морозе и ветру. Но в этих морщинах, в серых глазах, в мягкой улыбке, которая тронула его губы, было столько доброты и тепла, что у Таи защипало в глазах от подступивших слёз.
— Я... я не одна была, — выдохнула она, и слёзы, которые она сдерживала так долго, хлынули из глаз. — Со мной горничная была. Дуняша. Мы бежали вместе, а потом... потом разбойник... он топор... я видела... — её трясло всё сильнее, слова перемежались всхлипами. — Она упала... кровь... я не смогла ей помочь... я побежала... а она осталась...
Егор нахмурился, лицо его стало серьёзным и печальным. Он положил тяжёлую руку ей на плечо.
— Тише, тише, красавица, — сказал он мягко. — Не убивайся так. Ты не виновата. Ты жива — и это главное. А про девушку твою... я схожу, посмотрю. Может, ещё жива. Может, успею.
— Топор в спину, — прошептала Тая, зажмуриваясь. — Я видела. Она не могла выжить.
— Всякое бывает, — вздохнул Егор. — Люди живучие. Но ты сейчас не думай об этом. Тебя спасать надо, вон ты вся ледяная. Давай-ка руку.
Он протянул ей свою большую, мозолистую ладонь. Тая посмотрела на неё, потом в его глаза — серые, спокойные, надёжные. В них не было ни тени корысти, ни опасности. Только желание помочь и, кажется, сочувствие её горю.
Она протянула свою руку в ледяной перчатке, и его ладонь сомкнулась вокруг её пальцев. Тепло — первое настоящее тепло за несколько часов — разлилось по руке, и Тая разрыдалась уже в голос, уткнувшись лицом в его тулуп.
Егор не отстранился. Он просто стоял и держал её, поглаживая по спине большой, неуклюжей, но такой ласковой рукой.
— Плачь, красавица, плачь, — приговаривал он. — Слезами горе выходит. Я подожду.
Она плакала долго, пока слёзы не кончились, пока не осталась только пустота и тупая боль в груди. Егор всё это время стоял рядом, поддерживая её, не давая упасть.
— Легче стало? — спросил он, когда она затихла.
— Немного, — прошептала Тая.
— Вот и хорошо, — кивнул он. — А теперь пойдём. Ноги-то как? Идти можешь?
Тая попыталась сделать шаг и чуть не упала — ноги онемели настолько, что не чувствовали земли. Егор мгновенно подхватил её, поддерживая за талию.
— Ну, ничего, ничего, — приговаривал он мягко, как с ребёнком. — Это бывает, отморозишь конечности — сначала не чуешь, а потом отходить начнут — больно будет. Но ты не бойся, я тебя выхожу. Пойдём потихоньку, тут недалеко моя избушка, вон за тем утёсом.
Он обнял её за плечи, прижимая к себе, и повёл сквозь сугробы. Тая почти повисла на нём, но он держал её крепко и надёжно, будто она ничего не весила. И шагал так уверенно, будто каждый сугроб здесь знал лично.
— Давно ты в лесу живёшь, Егор? — спросила Тая, чтобы хоть как-то отвлечься от боли в ногах и руках, которые начинали потихоньку отходить и действительно начали ныть, и от страшных картин, стоящих перед глазами.
— Да уж лет десять, пожалуй, — ответил он, поглядывая на неё с беспокойством. — Как жена померла, так и ушёл в лес. Городская жизнь не по мне, да и в деревне тоска одна. А тут тихо, спокойно. Охотой промышляю, рыбу ловлю, грибы-ягоды летом запасаю. Живу потихоньку.
— И не страшно одному? — спросила Тая, с трудом переставляя ноги.
— А чего бояться? — удивился Егор. — Зверь меня знает, не трогает. Люди редко заходят. А одному даже хорошо — никто не мешает, не указывает, живёшь как хочешь. Вот только скучно иногда бывает, поговорить не с кем. Так что ты, считай, мне подарок судьбы, — он улыбнулся своей тёплой, доброй улыбкой. — Разговоришь старика.
— Ты не старик, — возразила Тая, глядя на его крепкую фигуру.
— Ну, по виду, может, и не старик, — усмехнулся Егор. — А по годам — сорок пять уже. Для нынешней молодёжи — старик.
Они вышли к утёсу, и Тая увидела избушку. Она была небольшой, но на удивление крепкой: толстые брёвна, маленькие окошки с резными наличниками, крыша, заваленная снегом. Из трубы вился дымок, обещая тепло и уют.
— Ну вот, пришли, — сказал Егор, открывая дверь. — Заходи, красавица. Здесь ты в безопасности.
***
Внутри избушка оказалась такой же ладной и уютной, как и снаружи.
Одна большая комната, но разделённая на две части грубой занавеской из домотканой материи. В первой части, где они оказались, стояла большая печь из камня и глины, которая занимала почти четверть помещения. Она дышала жаром, и тепло разливалось по комнате, такое долгожданное, такое спасительное, что у Таи закружилась голова.
Вдоль стен — лавки, крытые звериными шкурами. В углу — массивный дубовый стол, на нём глиняная посуда, деревянные миски, берестяные туески. На стенах — полки с травами, связки сушёных грибов, охотничьи трофеи: оленьи рога, волчья шкура, чучело глухаря. В углу у двери — ружьё и лук, рядом колчан со стрелами.
Пахло в избушке травами, дымом, хлебом и ещё чем-то домашним, уютным, отчего на глаза снова навернулись слёзы. Но Тая сдержалась — слёз больше не было, только сухая горечь.
— Ну, раздевайся давай, — сказал Егор, помогая ей снять плащ, который превратился в ледяную корку. — Ох, и тяжёлый же. Промокла вся. Сейчас я печку подтоплю, жарко будет. Ты садись вон туда, к печи поближе.
Он усадил её на лавку, прямо к тёплым бокам печи, и накинул на плечи большой пушистый платок из козьего пуха.
— Сейчас чай поставлю, — засуетился он. — У меня травы хорошие, от простуды, от хвори всякой. И малины сушёной есть, и липового цвета. Согреешься, в себя придёшь.
Тая сидела, кутаясь в платок, и смотрела, как он хлопочет у печи. Ловко подкинул дров в топку, загремел чугунком, повесил его над огнём. Движения его были спокойными, уверенными, привычными. Видно было, что он давно живёт один и привык всё делать сам.
— А теперь, красавица, — сказал он, поворачиваясь к ней, — надо бы твои ноги и руки посмотреть. Боюсь, обморозила ты их знатно. Позволишь?
Тая кивнула. Она уже не думала о приличиях, о том, что незнакомый мужчина будет снимать с неё промокшие туфельки. Всё это было неважно. Важно было только тепло и то, что она в безопасности.
Егор опустился перед ней на колени — такой большой, грузный, но удивительно осторожный в движениях. Он аккуратно взял её ногу и начал развязывать промёрзшие ленточки на туфельке.
— Ох, барышня, ну и обувка у тебя, — покачал он головой. — Это ж не для зимы, для балов, поди? В таких туфельках только по паркету и ходить.
— Для балов, — эхом отозвалась Тая, чувствуя, как от его прикосновений по телу разливается странное, забытое тепло.
Туфелька наконец поддалась, и Егор снял её. За ней — вторую. Ноги Таи, в мокрых шёлковых чулках, были синими от холода. Егор нахмурился.
— Плохо дело, — сказал он серьёзно. — Отогревать надо медленно, а то больно будет. Сейчас я воды согрею, буду примочки делать.
Он снял с неё чулки, и Тая даже не покраснела — она была слишком обессилена для смущения. Егор намочил мягкую тряпицу в тёплой воде, которую налил из чугунка в миску, и осторожно, с нежностью, которую трудно было ожидать от такого большого и сурового с виду человека, начал прикладывать к её ступням.
— Терпи, красавица, — приговаривал он. — Сейчас отходить начнут, больно будет, но ты терпи. Это хорошо, это значит, живы ноги. Хуже, когда не чувствуют.
И действительно, постепенно Тая начала ощущать покалывание, потом жжение, потом острую боль, от которой хотелось плакать. Но она терпела, закусив губу. Боль в ногах была даже легче, чем боль в сердце.
— Умница, — похвалил Егор. — Молодец. Сейчас руки посмотрим.
Перчатки снимать оказалось ещё больнее. Пальцы распухли и не слушались. Егор разрезал перчатки ножом — аккуратно, чтобы не поранить кожу — и принялся за руки.
— Эх, беда, — вздохнул он, глядя на её побелевшие пальцы. — Но ничего, отходим. Ты не бойся, я травы знаю, у меня мазь есть специальная, от обморожения. Сам делаю, на барсучьем жиру. Лучше всяких аптек помогает.
Он смазал её руки чем-то пахучим, тёплым, и боль стала потихоньку утихать.
— А теперь чай пить будем, — объявил Егор, заворачивая её ноги в сухую шерстяную ткань, а руки — в мягкие тряпицы. — И есть. Ты когда последний раз ела-то?
— Утром, — вспомнила Тая. — В карете, пирожок с капустой.
— Э, так не годится, — покачал головой Егор. — Сейчас щи у меня есть, мясные, с кислой капусткой. И хлеб свежий, сам пёк. Подкрепишься, сил наберёшься.
Он налил в деревянную миску дымящихся щей, от которых шёл умопомрачительный запах, отрезал ломоть ржаного хлеба и подал ей.
— Ешь, красавица. Ешь, не стесняйся.
Тая взяла ложку — деревянную, резную, тёплую от его рук — и попробовала. Щи оказались невероятно вкусными. Наваристые, густые, с мясом, которое таяло во рту. Она ела жадно, обжигаясь, не чувствуя вкуса, только голод, и тепло, и благодарность.
Егор сидел напротив, смотрел на неё и улыбался. В свете печи лицо его казалось мягче, моложе, добрее.
— Хорошо ешь, — одобрил он. — Значит, жить будешь.
Тая доела щи, выпила целую кружку травяного чая с мёдом и вдруг почувствовала, как силы покидают её. Глаза слипались, тело наливалось свинцовой тяжестью.
— Спать хочешь? — понял Егор. — Это правильно. Организм устал, ему отдых нужен. Ложись вон там, за занавеской. Там постель моя, чистая. А я пока пойду, схожу на тракт, посмотрю, что там. И девушку твою поищу. Может, ещё жива.
При этих словах сердце Таи сжалось.
— Егор... — сказала она тихо. — Если она... если её уже нет... похорони её по-человечески. Не оставляй зверям.
Егор помрачнел, но кивнул.
— Сделаю, красавица. Обещаю. Ты спи.
Он помог ей подняться и довёл до занавески. За ней оказалась узкая лежанка, застеленная овчинами и шерстяными одеялами. Пахло сухой травой и ещё чем-то лесным, чистым.
— Ложись, красавица. Спи. Я скоро вернусь.
Тая легла, утонув в мягких шкурах, и закрыла глаза. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в сон — силуэт Егора в дверях, большой, надёжный, с ружьём в руке.
— Спасибо тебе, Егор, — прошептала она.
— Спи, — ответил он тихо. — Ты в безопасности. Я скоро вернусь. И помяни моё слово — всё будет хорошо.
Дверь закрылась, и Тая провалилась в глубокий, спасительный сон. Но даже во сне её преследовала одна картина: топор, летящий в спину Дуняши, и красное пятно на белом снегу.
Продолжение следует...