Май сорок шестого стоял сухой и ветреный. Земля, напитавшаяся за зиму влагой, теперь трескалась на солнце и просила железа. Поля за околицей, израненные войной, затянулись рваной тканью молодой зелени, но кое-где еще зияли черными оспинами воронок.
Трактор «Универсал-2», чихнув перегретым маслом, тащил за собой плуг. За рычагами, вцепившись в них короткими, намертво сбитыми пальцами, сидела Паша. Плотная фигура в телогрейке, перетянутой брезентовым ремнем, не шевелилась в такт ухабам, будто приросла к железному сиденью. Лицо, обветренное, было сосредоточенным и злым. Платок, съехавший на лоб, не мог скрыть выбившейся пряди русых волос, слипшихся от пота.
— Но-о, мила-а-ай! — крикнула она трактору, перекрывая гул мотора. Голос у нее оказался низким, прокуренным махоркой. — Пыхти, давай! Не подведи.
Сзади, на прицепе с бороной, тряслась молоденькая Зинка. Она то и дело подпрыгивала, хваталась за края и визжала, когда борона подскакивала на особо крупном коме.
— Паш! Ну Па-аш! Может, хватит на сегодня? — заныла Зинка, когда трактор, развернувшись на краю поля, на секунду сбавил ход.
— Земля ждет, а она — «хватит»! — рявкнула Паша, даже не обернувшись. — До заката пашем. Весна глаза кормит.
Зинка обиженно замолчала. Она боялась Павлу. В бригаде все её побаивались. Скажет — как отрежет. Мужики, которых после войны осталось раз-два и обчелся, за глаза звали её «наша Пашка-генерал». И не в шутку звали. Могла и матюгнуть так, что иной фронтовик покраснеет, а если трактор глох посреди поля, лезла в мотор сама, по локоть в масле, и ругалась так, что искры из глушителя сыпались.
Только вот вечерами, когда глох последний мотор и тишина накрывала село, Паша не шла в общагу к девчатам песни петь. Садилась на ступеньки правления, доставала кисет, сворачивала «козью ножку» и смотрела в темноту, за речку. Смотрела, как зажигаются огни в хатах, откуда доносится смех, плачут дети, бренчит гармошка. И в эти минуты злость с её лица уходила, оставляя лишь глубокую, пустую усталость.
На соседнем поле, метрах в трехстах, пыхтел старенький «ХТЗ». Там правил дед Степан. К вечеру он остановился раньше, заглушил мотор, и, ковыляя, направился к Паше.
— Слышь-ка, командирша! — крикнул он еще издалека, прикладывая ладонь козырьком. — Завтра в МТС наладчик приезжает. Говорят, из самого города, инженер. Лекцию нам читать будет про агротехнику. Тьфу, — дед сплюнул. — Я эту агротехнику без его лекций знаю.
Паша выключила мотор. Тишина ударила по ушам, звенящая, как струна.
— Ну и пусть читает, — равнодушно бросила она, спрыгивая с трактора. Ноги в кирзовых сапогах мягко коснулись взрыхленной земли. — Меньше спать будем.
— Да какой спать! — дед Степан хитро прищурился. — Мужик, говорят, видный. Неженатый. Может, глянет на наших девок? А то засиделись в старых девах с такой-то жизнью.
Паша хмыкнула, поправила сползающий платок. Взгляд её скользнул по Зинке, которая при этих словах оживилась, поправила выбившийся локон.
— Не до жиру, Степан Михалыч, — сказала Паша жестко. — Сеять надо. А не женихов глядеть.
Она полезла в кабину за ведром и тряпкой, чтобы протереть радиатор. Дед Степан покачал головой, глядя на её широкую, сутулую спину.
— Эх, Павла… Душа у тебя бабья, а вся в броне, — пробормотал он тихо, так, чтобы она не услышала. — Война-то кончилась, а ты все воюешь.
На следующее утро возле правления колхоза «Красный луч» собрался народ. Приезжий лектор опаздывал. Мужики курили, сидя на бревнах, бабы переговаривались, поглядывая на дорогу. Паша стояла чуть поодаль, прислонившись к плетню. Сменила телогрейку на выцветшую гимнастерку, перетянутую ремнем со звездочкой на пряжке. Юбка, темная и длинная, делала её фигуру еще более тяжелой и неуклюжей.
Наконец, из-за поворота показалась полуторка. Подпрыгивая на ухабах, она подъехала к правлению. Из кузова легко, по-молодому, спрыгнул мужчина в светлом плаще и кепке. Он огляделся, улыбнулся, поправляя очки в тонкой оправе.
— Здравствуйте, товарищи! — голос у него оказался негромким, но чистым, без деревенской окающей раскатистости. — Прошу прощения за задержку. Дороги…
Паша смотрела на него и вдруг почувствовала острую, непонятную неловкость. Он был какой-то… нездешний. Чистый воротничок рубашки, тонкие пальцы, держащие портфель, и этот взгляд — внимательный, спокойный, не злой. Совсем не такой, как у мужиков, которые после войны смотрели волком.
Он проходил мимо, здороваясь за руки. Дошел до Паши. Она нехотя протянула ему свою ладонь — твердую, в мелких трещинках, с черными въевшимися полосками мазута.
— Павла Ильинична, — глухо представилась она, не поднимая глаз.
— Очень приятно, — он взял её руку и, к её ужасу, не тряхнул её, как делали все, а слегка задержал в своей. — Алексей Петрович. А вы, я вижу, трактористка? По рукам видно. Рабочая, настоящая.
Паша дернула руку, спрятала за спину. В груди что-то кольнуло. Он не побрезговал, не отвернулся с жалостью или брезгливостью. Просто сказал: «настоящая». И от этого слова почему-то защипало в носу. Она резко отвернулась, уставившись на выгоревшее небо.
— Ладно, идите, лекцию читайте, — буркнула она, чтобы скрыть внезапно нахлынувшее смятение. — Нечего людей томить.
Алексей Петрович улыбнулся чему-то своему и направился к крыльцу. А Паша так и осталась стоять у плетня, комкая в кармане жесткий, прокуренный кисет. Солнце уже припекало по-настоящему, пахло нагретой пылью и полынью, а в груди у неё, в самой глубине, где-то под слоем въевшейся в кожу солярки и многолетней усталости, затеплился робкий, испуганный огонек. И от этого огонька ей вдруг стало до слез стыдно и страшно.
***
Лекцию читали в красном уголке, в бывшем амбаре, где пахло зерном и мышами. Алексей Петрович стоял у доски, исписанной мелом, и говорил про севооборот, про травопольную систему, про то, как важно вовремя пахать зябь. Говорил складно, но без заискивания, словно с равными.
Паша сидела в последнем ряду, у двери, готовая в любую минуту выскользнуть. Она слушала вполуха, больше разглядывая его руки. Чистые, с аккуратными ногтями, они легко водили указкой по схеме. Таких рук она не видела давно. Все руки вокруг были, как у неё, — в мозолях, цыпках, вечно грязные. А эти — словно с другой планеты.
Зинка и другие девчата сидели в первом ряду, вытянув шеи, и ловили каждое слово, но, кажется, не про севооборот, а про то, как этот самый севооборот произносит слова. Хихикали, перешептывались.
— Паш, а Паш, — толкнула её в бок соседка, тетка Дарья, пожилая баба с лицом, изрезанным морщинами. — Ты глянь, какой ладный. Прямо профессор.
— Ну профессор, — буркнула Паша, отворачиваясь. — Пусть учит.
— А ты чего в угол забилась? Иди поближе. Может, заметит.
— Чего меня замечать? — Паша усмехнулась невесело. — Пугало огородное.
Тетка Дарья вздохнула и перекрестилась украдкой.
После лекции народ повалил на улицу. Паша хотела прошмыгнуть незаметно, но Алексей Петрович её окликнул:
— Товарищ Павла Ильинична! Минуточку.
Она замерла, чувствуя, как заколотилось сердце. Обернулась, нахмурилась:
— Чего?
— Я завтра пойду по полям, посмотрю ваши посевы. И хотел бы поговорить с вами, — он подошел ближе. — Про технику. Мне сказали, вы на "Универсале" работаете. Как он в пахоте? Не капризничает?
— Всяко бывает, — ответила она, глядя в сторону. — Старый он. Как и мы все.
Алексей Петрович улыбнулся, и от этой улыбки у неё внутри всё перевернулось.
— Ну, старый — понятие относительное. Если руки золотые, и старый конь борозды не портит.
Она вскинула на него глаза. Золотые руки... Про неё так никто не говорил. Говорили: "Пашка-генерал", "Пашка-железная баба", "Пашка-трактор". А тут — золотые.
— Ладно, — сказала она отрывисто. — Приходите завтра. Я в поле буду. С утра.
И быстро пошла, почти побежала, к общаге, низко опустив голову, чтобы никто не увидел её лица.
Утром она вывела трактор пораньше, ещё затемно. Сама не понимала, зачем. Встала ни свет ни заря, прогрела мотор, проверила все тяги, даже протерла кабину ветошью — чего отродясь не делала. Зинка, увидев её такой, только рот открыла.
— Паш, ты чего? Пожар?
— Работай давай, — отрезала Паша. — Языком не трепли.
Солнце поднялось, когда она уже сделала два круга. И вдруг увидела на краю поля фигуру в светлом плаще. Он стоял с блокнотом в руках и смотрел в её сторону.
Паша сбавила обороты, остановилась. Спрыгнула с трактора, пошла навстречу, стараясь ступать тяжело, уверенно, как всегда. Но внутри всё дрожало.
— Здрасьте, — сказала она, подойдя.
— Здравствуйте, Павла Ильинична, — он протянул руку. Она опять, помедлив, подала свою, чёрную от масла. Он пожал её спокойно, будто так и надо. — Красота какая! — он обвел рукой поле. — Земля-то какая! Чернозём — жирный, маслянистый. Вы посмотрите.
Паша посмотрела. Земля и правда лежала перед ними, взрыхлённая, тёмная, влажная, с редкими зелёными ростками сорняков по краям. Пахло сыростью, прелью и ещё чем-то живым, сильным.
— Это да, — согласилась она тихо. — Земля у нас добрая. Только работать на ней некому. Мужиков почти нет. Мы, бабы, за всех.
— А вы давно за рычагами? — спросил он, присаживаясь на корточки, беря в руки ком земли, растирая его в пальцах.
— С сорок второго, — ответила она. — Как война началась. Мужики ушли, нас посадили. Сначала боялась, думала — не справлюсь. А потом ничего. Втянулась.
— Трудно было?
— Война — она всем трудно, — уклонилась она от прямого ответа. — А трактор — он железный. Его не жалко.
Он поднялся, отряхнул руки и внимательно посмотрел на неё. Взгляд у него был странный — не скользящий, как у других мужиков, которые либо отворачивались от её грубой внешности, либо пялились нагло, а прямой, открытый, изучающий.
— А себя вам жалко? — спросил он вдруг.
Паша растерялась. Такой вопрос ей никто не задавал. Себя? Себя жалеть было некогда. Да и не принято.
— Себя? — переспросила она. — Себя не жалко. Себя — это роскошь. Работать надо.
Алексей Петрович вздохнул, убрал блокнот в карман плаща.
— Знаете, Павла Ильинична, есть такая пословица: "Не та лошадь, что в упряжке ходит, а та, что домой тянет". Вы вот всех тянете. А кто вас тянет?
Она молчала, глядя в сторону. Ветер шевелил выбившиеся из-под платка волосы. Солнце золотило пыль, поднятую трактором.
— Сама себя тяну, — ответила наконец. — Привыкла.
Он хотел что-то добавить, но в это время с дороги донесся крик. К ним бежала Зинка, размахивая руками.
— Паш! Павла! Беда! У Степана Михалыча трактор встал! Прямо в борозде! Глушитель разворотило, наверное! Зовёт тебя, помочь!
Паша мгновенно преобразилась. С лица исчезла тень растерянности, глаза стали холодными и собранными.
— Инструмент есть у него? — резко спросила она.
— Не зна-аю, — протянула Зинка.
— Эх, растяпы, — Паша рванула к своему трактору, на ходу обернулась к Алексею Петровичу: — Извиняйте, товарищ лектор. Дела. Земля зовёт.
Она вскочила на железное сиденье, мотор взревел, и трактор, подпрыгивая на кочках, покатил через поле к деду Степану. Алексей Петрович остался стоять один, глядя вслед удаляющейся фигуре в телогрейке, которая, казалось, срослась с железом.
Зинка потопталась рядом, потом не выдержала:
— А вы правда из города? А надолго к нам? А вечером на танцы придёте? У нас гармонист знатный!
Он посмотрел на неё рассеянно, будто не сразу понял, о чём речь.
— Танцы? — переспросил. — Не знаю. Может быть.
А сам смотрел туда, где на краю поля, возле заглохшего трактора, маленькая сильная фигура уже склонилась над мотором, и ветер доносил обрывки её команд, отдаваемых низким, прокуренным голосом.
Продолжение следует ....