♥️Иришкины истории и рассказы❤️

Третьи сутки в море Анна перестала считать себя Анной. Она была Андреем — грязным, вечно голодным юнгой с мозолями, которые лопались и кровили при каждом движении. Она спала в кубрике, забившись в самый тёмный угол, лицом к стене, чтобы матросы не видели её лица во сне...

Осенний ветер гнал по аллеям усадьбы ворохи пожухлых листьев. Они шуршали под ногами, точно последние монеты, которые ещё оставались в кошельке у графа Вяземского. Дом, некогда славившийся балами и гостеприимством, теперь смотрел на мир мутными стёклами огромных окон...

Стамбул, июль 1830 года. Город раскалился, как внутренность кузнечного горна. Элис Уэнтуорт, воспитанница англиканского миссионера доктора Мэтьюса, никогда не думала, что её познания в ботанике и латыни приведут её к воротам султанского гарема...

Деревня не просто казалась вымершей — она была мертва задолго до того, как сюда пришли немцы. Ульяна чувствовала это каждой косточкой, каждым позвонком, всей иссохшей плотью. Раньше по утрам над крышами рвали глотки петухи, мычали коровы, а бабы перекликались через огороды, словно птицы в перелеске...

Она знала, что это случится. Знала с того самого момента, как Ленка сказала про звонок. Знала каждой клеткой своего избитого тела, каждой нервной окончанием, которое всё ещё помнило его руки. Но когда это произошло — всё равно вздрогнула, будто её ударило током...

Ленкин дом пах оладьями. Этот запах — горячего масла, ванили и чего-то ещё неуловимо домашнего — ударил в лицо, как только Тамара переступила порог. Она вдохнула полной грудью и вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз ела свежие оладьи...

Три часа утра — первый крик петуха, едва слышный сквозь сон. Четыре — громче, настойчивее. А в половине пятого Тамара открыла глаза и поняла: она не спала. Всю ночь она лежала на краю детской кроватки, прижимаясь спиной к деревянной рейке, и смотрела в потолок...

Воздух в доме изменился за секунду до того, как Тамара услышала голос. Она лежала на боку, поджав колени к животу, и смотрела на полоску лунного света, которая пробивалась сквозь неплотно задернутую штору...

Осенью сорок пятого, когда убрали хлеб и запахло первыми заморозками, в деревне появился чужой. Мужик в потрёпанной шинели, шел кое как,хромал очень сильно. Лицо его обветрилось, заросло щетиной, но...

В июне сорок третьего, когда зацвели яблони, из уст в уста поползло: «А Дунька-то и не тужит. Вон, ведром громыхает — слышно за версту. А у Лукерьи муж пропал — так она почернела вся, как головешка. А эта — ничего»...

Первые две недели после проводов Дуня не спала. Ложилась на лавку, закрывала глаза — и слышала тишину. Такую глубокую, что в ушах звенело. Раньше в этой избе было страшно от его шагов, его дыхания, его молчаливого присутствия...

В тот год осень стояла долгая и злая — с промозглыми дождями, с запахом прелых листьев и тяжёлых бабьих слёз. В кузнице у Степана Палыча третий день не гасили свет. Оттуда доносился не звон металла, а глухая, монотонная дробь: молот бил по наковальне впустую, без подклада, будто сам себя наказывал...