♥️Иришкины истории и рассказы❤️

В тот год осень стояла долгая и злая — с промозглыми дождями, с запахом прелых листьев и тяжёлых бабьих слёз. В кузнице у Степана Палыча третий день не гасили свет. Оттуда доносился не звон металла, а глухая, монотонная дробь: молот бил по наковальне впустую, без подклада, будто сам себя наказывал...

Летний вечер 1941 года пал на деревню тяжёлой, душной тишиной, словно сама земля затаила дыхание перед бедой. Где-то за лесом, за линией фронта, ухали взрывы — глухо, далеко, но каждый удар отдавался в груди ледяным толчком...

Август 1942 года выдался на редкость душным. Воздух висел над деревней густым киселём, пропахшим полынью, пылью и тревогой. Дом Петра и Настасьи стоял на самом отшибе — там, где за огородами начинался лес...

Лето пришло внезапно — как пьяный гость, который ломает дверь и разбрасывает угли. К концу июня прерия взорвалась цветом. Молочай горел оранжевым, шалфей выбросил сизые метёлки, а по низинам растеклась мышиная мята — липкая, пахучая, от неё кружилась голова даже у стариков...

Воздух пах гарью.... Кэтрин прижала ладонь ко рту, когда доски пола над головой заскрипели. Где-то за стеной били прикладами — глухо, с нутряным треском, словно ломали ребра. Она замерла в темноте подпола,...

Старый хутор, затерянный в сердце Полесья, больше не дышал. Он не умер мгновенно, как те деревни, что сожгли каратели дотла. Он умирал медленно, мучительно, словно больной старик. Тишина здесь была не благостной, а звенящей, напряженной...

Деревня умирала медленно и тихо. Не та короткая смерть от бомбежки, когда рушатся избы и взлетает на воздух земля, а та, тягучая, которая подкрадывается по ночам через закрытые ставни и высасывает тепло из прогретых за лето стен...

Тот июньский субботний вечер расколол мир Лиды на «до» и «после». Как топором по стеклу. Она вернулась домой затемно, прошла на цыпочках мимо материной комнаты, заперлась в своей . Не спала до рассвета...

Июнь выдался душным. Тополиный пух летел с окрестных аллей такими густыми хлопьями, будто зима решила пошутить и вернулась посреди лета. Белая вата кружилась над пыльной дорогой, оседала на прогретых крышах домов и в волосах девчонок, которые, смеясь, отмахивались от назойливой мягкости...

Лес встретил их сыростью и тишиной. Такой глубокой, что звон в ушах казался оглушительным. Дмитрий тащил Варю за руку, продираясь сквозь мокрый ельник, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, ноги...

Лошадь пала у самой околицы, где начинался мокрый березняк. Сначала рухнула на передние ноги, всхрапнув так, словно из нее разом выпустили весь воздух, а потом завалилась на бок, придавив крупом раненого всадника...

В деревне её недолюбливали. Не за злобу какую — злобы в Маньке отродясь не водилось, — а за тишину её пугающую. Сидит, бывало, на завалинке у покосившегося дома на отшибе, перебирает сухие травинки и смотрит не на дорогу, не на людей — а в лес, в самую чащобу, где еловые лапы смыкаются в черноту...