♥️Иришкины истории и рассказы❤️

Стамбул, июль 1830 года. Город раскалился, как внутренность кузнечного горна. Элис Уэнтуорт, воспитанница англиканского миссионера доктора Мэтьюса, никогда не думала, что её познания в ботанике и латыни приведут её к воротам султанского гарема...

Деревня не просто казалась вымершей — она была мертва задолго до того, как сюда пришли немцы. Ульяна чувствовала это каждой косточкой, каждым позвонком, всей иссохшей плотью. Раньше по утрам над крышами рвали глотки петухи, мычали коровы, а бабы перекликались через огороды, словно птицы в перелеске...

Она знала, что это случится. Знала с того самого момента, как Ленка сказала про звонок. Знала каждой клеткой своего избитого тела, каждой нервной окончанием, которое всё ещё помнило его руки. Но когда это произошло — всё равно вздрогнула, будто её ударило током...

Ленкин дом пах оладьями. Этот запах — горячего масла, ванили и чего-то ещё неуловимо домашнего — ударил в лицо, как только Тамара переступила порог. Она вдохнула полной грудью и вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз ела свежие оладьи...

Три часа утра — первый крик петуха, едва слышный сквозь сон. Четыре — громче, настойчивее. А в половине пятого Тамара открыла глаза и поняла: она не спала. Всю ночь она лежала на краю детской кроватки, прижимаясь спиной к деревянной рейке, и смотрела в потолок...

Воздух в доме изменился за секунду до того, как Тамара услышала голос. Она лежала на боку, поджав колени к животу, и смотрела на полоску лунного света, которая пробивалась сквозь неплотно задернутую штору...

Осенью сорок пятого, когда убрали хлеб и запахло первыми заморозками, в деревне появился чужой. Мужик в потрёпанной шинели, шел кое как,хромал очень сильно. Лицо его обветрилось, заросло щетиной, но...

В июне сорок третьего, когда зацвели яблони, из уст в уста поползло: «А Дунька-то и не тужит. Вон, ведром громыхает — слышно за версту. А у Лукерьи муж пропал — так она почернела вся, как головешка. А эта — ничего»...

Первые две недели после проводов Дуня не спала. Ложилась на лавку, закрывала глаза — и слышала тишину. Такую глубокую, что в ушах звенело. Раньше в этой избе было страшно от его шагов, его дыхания, его молчаливого присутствия...

В тот год осень стояла долгая и злая — с промозглыми дождями, с запахом прелых листьев и тяжёлых бабьих слёз. В кузнице у Степана Палыча третий день не гасили свет. Оттуда доносился не звон металла, а глухая, монотонная дробь: молот бил по наковальне впустую, без подклада, будто сам себя наказывал...

Летний вечер 1941 года пал на деревню тяжёлой, душной тишиной, словно сама земля затаила дыхание перед бедой. Где-то за лесом, за линией фронта, ухали взрывы — глухо, далеко, но каждый удар отдавался в груди ледяным толчком...

Август 1942 года выдался на редкость душным. Воздух висел над деревней густым киселём, пропахшим полынью, пылью и тревогой. Дом Петра и Настасьи стоял на самом отшибе — там, где за огородами начинался лес...