Первый раз он постучал, когда Мише было одиннадцать месяцев.
Сын только научился ходить. Шатался, падал, вставал, топал. Делал три шага и плюхался на попу. Смеялся. Вставал снова.
Мы радовались. Первые шаги. Снимали на видео. Отправляли бабушкам.
А снизу раздался стук. Громкий. По батарее. Три раза.
Я замерла. Миша испугался, заплакал.
Было восемь часов вечера.
Мужа не было дома — он в ночную смену. Я одна. С ребёнком, который только что испугался грохота и теперь рыдает на руках.
Я решила, что показалось. Или сосед случайно. Мало ли.
На следующий день стук повторился. В шесть вечера. Миша просто шёл из комнаты на кухню. За мной. Как ходят все дети, которые только научились.
Бум. Бум. Бум.
Я спустилась вниз. Позвонила в дверь.
Открыл мужчина лет пятидесяти. Невысокий. Лысеющий. Смотрел недовольно.
– Здравствуйте. Я из сорок седьмой, сверху. Вы стучали?
– Стучал. Потому что у вас топот как на стадионе.
– Это мой сын. Ему одиннадцать месяцев. Он учится ходить.
– И что?
– Он ребёнок. Он не может ходить бесшумно.
– А я не могу слушать это топотание круглые сутки.
– Сейчас шесть вечера.
– И что? Я после работы. Хочу отдохнуть.
Я стояла и смотрела на него. Пыталась понять, как объяснить взрослому человеку, что годовалый ребёнок не может ходить на цыпочках.
– Я куплю ковёр, – сказала я. – Постелю в комнате. Станет тише.
– Давно пора.
Он закрыл дверь.
Я купила ковёр. Большой, с длинным ворсом. Четырнадцать тысяч. Постелила в детской.
Миша ходил по ковру. Падал на мягкое. Было удобнее.
Стук продолжился.
Теперь сосед стучал, когда Миша ходил в коридоре. Или на кухне. Или в ванную шёл. Везде, где не было ковра.
Я купила ещё один ковёр. В коридор. Ещё восемь тысяч.
Не помогло.
Стук раздавался в семь утра, когда Миша просыпался. В три часа дня, когда он вставал после дневного сна. В шесть вечера, когда мы играли. В девять, когда он шёл чистить зубы.
Муж спустился поговорить. Вернулся через пять минут. Красный.
– Что сказал?
– Что мы «нарожали и теперь мучаем людей». Что у него гипертония и ему нужен покой. Что он будет жаловаться.
– Кому?
– В управляющую компанию. В полицию. Куда угодно.
Я погуглила. По закону шуметь нельзя с двадцати трёх до семи. Всё остальное время ребёнок имеет право ходить по своей квартире.
Мы не нарушаем закон.
Но сосед продолжал стучать.
Мише исполнилось полтора года. Он уже не просто ходил — он бегал. Как все дети в этом возрасте. Носился из комнаты в комнату. Топал. Прыгал.
Стук участился. Теперь сосед стучал каждые полчаса. Иногда чаще.
Миша начал бояться. Услышит стук — замирает. Смотрит на меня. Губы дрожат.
– Мама, дядя злится?
Ему полтора года. Он спрашивает, почему чужой человек на него злится.
Я спустилась снова. Позвонила.
Сосед открыл не сразу. Смотрел ещё злее, чем в первый раз.
– Опять вы.
– Послушайте. Я купила два ковра. Я стараюсь, чтобы сын меньше бегал. Но он ребёнок. Ему полтора года.
– Меня не волнует.
– Вы пугаете его. Он боится.
– Пусть боится. Может, тише будет.
Я смотрела на него. На взрослого человека, который только что сказал, что хочет напугать полуторагодовалого ребёнка.
– Вы понимаете, что это ненормально?
– Ненормально — это терпеть ваш топот. Я тридцать лет тут живу. Тихо жил. А вы приехали и устроили бедлам.
– Мы живём здесь четыре года.
– Раньше вы не топали.
– Раньше у нас не было ребёнка.
– Ваши проблемы.
Он снова закрыл дверь.
Муж предложил поговорить с участковым. Я позвонила. Пришёл молодой парень, выслушал. Пожал плечами.
– Дети шумят, это нормально. Закон вы не нарушаете. Но и он ничего противозаконного не делает. Стучать по батарее не запрещено.
– Он пугает ребёнка.
– Это не статья.
Участковый ушёл. Ничего не изменилось.
Я стала нервной. Вздрагивала каждый раз, когда Миша начинал бегать. Ловила его. Просила ходить тихонько.
– Миша, не топай. Миша, не бегай. Миша, тише.
Ему полтора года. Он не понимает, почему нельзя бегать дома.
Муж злился. Не на Мишу. На меня.
– Хватит его одёргивать. Он ребёнок.
– А что мне делать? Слушать этот стук?
– Пусть стучит. Не обращай внимания.
Легко сказать — не обращай внимания. Когда грохот по батарее раздаётся каждые полчаса. Когда сын вздрагивает и смотрит на тебя испуганными глазами.
Подруга сказала:
– Может, переехать?
Мы живём в своей квартире. Купленной в ипотеку. Которую платим ещё семь лет. Переехать — значит снимать за сорок тысяч в месяц. И платить ипотеку. У нас нет таких денег.
Свекровь сказала:
– Может, надо просто потерпеть? Ребёнок подрастёт, станет тише ходить.
Когда подрастёт? В три года? В пять? Мне три года слушать стук и смотреть, как сын боится?
Мама сказала:
– Может, поговорить с ним по-хорошему? Пирог отнести?
Я два раза ходила к нему по-хорошему. Без пирога. С пирогом не пойду.
В прошлую субботу сосед постучал в семь пятнадцать утра. Миша проснулся, встал с кровати, сделал три шага.
Бум. Бум. Бум.
Миша заплакал. Я взяла его на руки. Он дрожал.
Что-то во мне оборвалось.
Я посадила сына в кровать. Включила мультик. Вышла из комнаты.
Взяла швабру. Подошла к батарее.
И начала стучать в ответ. Сильно. Громко. Долго.
Стук снизу прекратился. Тишина.
Через пять минут — звонок в дверь. Я открыла.
Сосед. Красный. Трясётся.
– Вы что себе позволяете?
– То же, что и вы.
– Я пожалуюсь!
– Жалуйтесь. Стучать по батарее не запрещено. Ваши слова.
– Это другое!
– Почему?
– Потому что я стучу по делу!
– И я по делу. Моему сыну полтора года. Он имеет право ходить по своей квартире. Вы его пугаете. Теперь каждый раз, когда вы постучите, я постучу в ответ. Громче и дольше.
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
– Вы ненормальная.
– Возможно. Но я защищаю своего ребёнка.
Он ушёл. Хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась.
Прошло две недели.
Сосед постучал ещё три раза. Каждый раз я стучала в ответ. Громче. Дольше. Со шваброй по батарее.
На четвёртый раз он не постучал.
На пятый тоже.
Миша бегает по квартире. Топает. Смеётся. Не боится.
Муж говорит, что я молодец. Свекровь говорит, что я перегнула. Мама молчит. Подруга смеётся.
Соседка с нашего этажа, Тамара Петровна, сказала:
– Правильно сделала. Он всем тут жизнь портил. Может, теперь угомонится.
А соседка снизу, жена того мужчины, смотрит на меня как на врага народа. Не здоровается. Отворачивается в лифте.
Мне всё равно.
Мой сын ходит по своей квартире. Бегает. Играет. Живёт.
Перегнула я тогда? Надо было терпеть, искать компромисс, нести пирог?
Или правильно сделала, что ответила тем же?
***
Вам понравится: