Кольцо я сняла в первый же день — чтобы не смущать местных мужчин. И чтобы не смущаться самой.
Солнце жарило так, будто хотело поджарить меня и подать с чесночным соусом. Адлер. Июль. Толпа отдыхающих, которые делятся на два типа: те, кто уже сгорел, и те, кто сгорит завтра. Я относилась ко вторым. Красивый загар, купальник за двадцать тысяч, мужа нет рядом — красота.
Муж, кстати, остался дома. Дима. Любимый, родной, замечательный. Двадцать пять лет брака, двое детей, одна собака и полное взаимопонимание. Именно поэтому я уехала отдыхать одна — чтобы соскучиться. Чтобы понять, как мне повезло. Чтобы через неделю вернуться и упасть в его объятия.
А пока я сидела в кафешке «У Вазгена» и ела шашлык. Шашлык был божественным. Вазген — тоже.
Он стоял у мангала, переворачивал мясо и улыбался мне. Не всем, а именно мне. Я это чувствовала каждой клеткой своего сорокапятилетнего, но еще очень даже ничего тела.
— Красавица, еще вина? — спросил он, подходя к моему столику.
— Ещё тебя — ляпнула я и сама покраснела.
Вазген засмеялся. У него были белые зубы, черные глаза и золотая фикса. И пахло от ним мясом, дымом и мужчиной. Дима пахнет офисом и кофе с пончиком. Тоже неплохо, но...
— Ты одна отдыхаешь? — спросил Вазген, присаживаясь напротив без спроса.
— Отдыхаю, — подтвердила я. — От семьи. От работы. От жизни.
— От жизни отдыхать нельзя, — назидательно сказал он. — Жизнь обидится и уйдет.
— Уже уходила пару раз, — вздохнула я. — Возвращалась.
Он снова засмеялся и налил мне вина прямо в пластиковый стаканчик. Белое, полусладкое, «Изабелла». Дорогое вино я оставила дома, для мужа. Здесь брала в рот то, что дают.
— Ты замужем? — спросил Вазген, косясь на мою руку. Кольцо я сняла в первый же день — чтобы не смущать местных мужчин. И чтобы не смущаться самой.
— А это важно? — улыбнулась я, стреляя глазами. В сорок пять стреляю еще получше, чем в двадцать.
— Важно, — серьезно сказал он. — Замужних нельзя трогать. У них совесть есть.
— А у незамужних нет?
— У незамужних есть надежда, — философски заметил Вазген. — А это хуже совести.
Он встал, подошел к мангалу, перевернул шашлык и снова вернулся.
— Слушай, — сказал он тихо, наклоняясь ко мне. — У меня смена через час заканчивается. Я шашлык дожарю, фартук сниму и свободен. Ты куда пойдешь?
— К морю, — ответила я, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.
— И я к морю, — улыбнулся Вазген. — Море большое, всем места хватит.
Мы смотрели друг на друга, и между нами искрило так, что шашлык мог бы жариться без углей. Я понимала, что это абсурд. Что я люблю мужа. Что дети меня убьют. Что я вообще приличная женщина. Но море, юг, вино, Вазген...
— Я приду, — сказала я.
— Я буду ждать, — ответил он.
И тут из-за моей спины раздался голос. Женский. Громкий.
— Вазген! Ты что делаешь, а? Ты что тут расселся?! Кому шашлык жарить?!
Я обернулась. Передо мной стояла женщина. Крепкая, загорелая, в фартуке поверх яркого платья. Волосы собраны в пучок, на ногах тапки, в руках кухонный молоток. Она смотрела на меня так, будто я только что украла последний кусок мяса с ее стола.
— Знакомься, — спокойно сказал Вазген. — Это моя жена. Сирануш.
— Очень приятно, — пискнула я.
— Мне тоже очень приятно, — процедила Сирануш, разглядывая меня с ног до головы. — Ты кто такая?
— Отдыхающая, — промямлила я. — Туристка.
— Туристка, — повторила она. — А чего ты тут с моим мужем делаешь?
— Мы... разговаривали. Про шашлык.
— Про шашлык они разговаривали, — усмехнулась Сирануш. — Я все видела! Ты думала, я не вижу, как ты глазами стреляешь? Я все вижу! И слышу!
Она повернулась к Вазгену и заговорила. Быстро, громко, с жестами. Я не понимала ни слова, но интонации были те еще. Вазген что-то отвечал, разводил руками, кивал на меня. Потом Сирануш снова повернулась ко мне.
— Слушай сюда, — сказала она, садясь напротив. — Ты мужика моего хотела? Да? Хотела?
— Я... я ничего не хотела...
— Ты с ним к морю хотела идти! Я все слышала! Я рядом была, за колонной! У меня уши есть! И телефон тоже.
Я похолодела. Рядом. За колонной. Она слушала. А я кокетничала, стреляла глазами, строила планы на море.
— Слышь, туристка, — Сирануш достала телефон и помахала им перед моим носом. — Тут у меня видео. Все записано. Как ты глазки строишь, как ты улыбаешься, как ты с моим мужем собираешься к морю идти! Вот вирусный ролик получится, а? Туристка соблазняет шашлычника в Адлере!
Я смотрела на экран и узнавала себя. Вот я поправляю волосы. Вот я смеюсь над шуткой Вазгена. Вот я наклоняюсь к нему слишком близко. А вот крупным планом мои глаза, которые говорят «да» так громко, что без слов понятно.
— Отдай, — прошептала я. — Пожалуйста, удали.
— Удалю, — кивнула Сирануш. — За сто тысяч.
— Чего? — я думала, мне послышалось.
— Сто тысяч рублей, — повторила она. — И видео исчезнет. И ты поедешь домой к своему мужу и детям, и никто ничего не узнает.
— Но у меня нет ста тысяч, — я лихорадочно соображала. На карте было около ста двадцати. На отдых, на подарки.
— Есть, — уверенно сказала Сирануш. — Я таких, как ты, за версту вижу. Кошелек у тебя толстый, совесть тонкая. Давай, не тяни.
Вазген стоял рядом и молчал. Смотрел в пол. Мне стало обидно до слез. Он же только что звал меня в море! Он же улыбался! А теперь стоит и молчит, как будто я сама во всем виновата.
Хотя я и была виновата.
— Если я дам деньги, вы удалите? — спросила я дрожащим голосом.
— Обижаешь, — Сирануш приложила руку к сердцу. — Я честный человек. Деньги получила — видео удалила. Все чисто.
— А он? — я кивнула на Вазгена.
— А он будет дома сидеть и шашлык жарить, — отрезала жена. — Нагулялся уже.
Я дошла до ближайшего банкомата. Руки тряслись так, что пришлось три раза вводить пароль. Сняла деньги. Сто тысяч ровно. На карте осталось двадцать — на дожитие отпуска и сухие пайки в поезде.
Вернулась к шашлычную и тихонько отдала плату за мою жазнь…
Сирануш быстренько пересчитала, удовлетворенно кивнула, открыла галерею и нажала «удалить». Удалила из недавно удаленных тоже. Видео исчезло. Я выдохнула.
— Все, — сказала она. — Свободна. Езжай домой, люби мужа, цени семью. И больше на юг одна не приезжай. У нас тут опасно. Много людей разных, с разными целями.
Я встала, шатаясь. Ноги не слушались. Глаза щипало от подкатывающих слез. Вазген поднял на меня взгляд, и в нем было что-то похожее на жалость. Или на стыд. Или мне показалось.
Я вышла из кафешки и побрела к морю. Села на гальку, обняла колени и заплакала. Начинался закат. Плакала от стыда, от страха, от унижения. Но внутри, глубоко-глубоко, билась одна мысль: «Слава богу, что они не отправят видео Диме».
Я представила лицо мужа, когда он увидит найденное детьми в сети видео, как его жена, мать его детей, женщина, с которой он прожил двадцать пять лет, строит глазки шашлычнику в Адлере. Представила его молчаливое «как ты могла». Представила дочь, которая перестанет гордиться мной. Представила сына, который вообще перестанет разговаривать.
И я поняла, что сто тысяч — это дешево. Что я готова была отдать всё. Потому что я люблю их. Люблю так сильно, что ради этой любви готова на любой абсурд. Даже на то, чтобы отдать последние деньги шантажистке и считать это удачей.
Я люблю мужа. Я ценю семью. Я готова на всё.
И именно поэтому я сейчас сижу на пляже, одна, без денег, с опухшими глазами и мыслью, что, наверное, в поезде можно будет питаться одной водой. Ну, это полезно для фигуры…
Я зарекусь ездить на юг. Теперь только на север. Там холодно, мужчины не жарят шашлык и никто не предлагает встретиться у моря.
Дима встретит меня на вокзале. Я брошусь ему на шею, разревусь и скажу, что просто соскучилась. Он поверит. Он всегда верит. Потому что он хороший муж, а я хорошая жена. Просто однажды, в Адлере, я чуть об этом не забыла.
Сто тысяч — небольшая цена за напоминание...
— Красивая, чего плачешь тут одна? — раздался низкий и мягкий мужской голос слева. — Случилось чего?
Я подняла глаза. На фоне великолепного адлерского заката на меня смотрел мужчина лет тридцати, с романтичной белоснежной шевелюрой, белыми зубами и бездонно голубыми глазами на загорелом лице.
— Вы не поверите, — ответила я.
Рекомендую почитать: