Утро после возвращения выдалось морозным и солнечным. Лучи зимнего солнца пробивались сквозь заледенелое окно, рисуя на полу золотые дорожки. Анна проснулась первой и долго лежала, глядя на спящего мужа. За время болезни он сильно исхудал, скулы заострились, под глазами залегли тени. Но сейчас, во сне, лицо его было спокойным и безмятежным, как у ребёнка.
Она осторожно, чтобы не разбудить, выбралась из-под одеяла, накинула платок и принялась растапливать печь. За этот месяц в Выборге она научилась делать это быстро и ловко — дрова укладывать колодцем, поджигать бересту, прикрывать заслонку, чтобы тяга была хорошей. Через четверть часа огонь весело затрещал, и в комнате стало заметно теплее.
— Ты уже встала? — раздался сонный голос Александра. — Иди ко мне, замёрзнешь.
— Не замёрзну. Ты спи, тебе силы нужны.
— Без тебя не усну.
Она улыбнулась, подошла к кровати, присела на край. Он обнял её, притянул к себе, укутал одеялом.
— Какая ты тёплая, — прошептал он, целуя её в шею. — Как солнышко.
— А ты колючий, — засмеялась она, проводя рукой по его небритой щеке. — Зарос как разбойник.
— Сегодня побреюсь. В полк пойду.
Анна замерла.
— Уже сегодня? Тебе бы ещё отлежаться.
— Нельзя, Аня. Я и так месяц отсутствовал. Надо узнать, что с моей службой. Пока не комиссовали окончательно.
Она вздохнула, но спорить не стала. Понимала — это необходимо.
*****
Александр ушёл сразу после завтрака. Анна проводила его до ворот, долго смотрела вслед, как он идёт, прихрамывая, опираясь на трость, и сердце её сжималось от жалости и гордости одновременно.
Оставшись одна, она принялась за хозяйство. Перебрала оставшиеся припасы — выходило скудно. Денег почти не было, последние рубли ушли на дорогу из Выборга. Надо было что-то придумывать.
Она достала из сундука свои прежние наряды — те самые, что когда-то носила в доме родителей. Шёлк, атлас, кружева. Красивые, но бесполезные здесь. Однако если продать...
Мысль была неприятной, но разумной. Анна выбрала самое нарядное платье — голубое, с серебряным шитьём, подарок матери на совершеннолетие. Завернула в чистую тряпицу и отправилась на толкучку.
Торговаться она так и не научилась, но Марфа Степановна научила хотя бы не отдавать за бесценок. Платье купила какая-то купчиха, долго вертела в руках, приценивалась, но в конце концов отдала пятнадцать рублей. Для Анны это было целое состояние.
На вырученные деньги она купила крупы, масла, муки, немного мяса на щи и даже позволила себе маленькую роскошь — свечу получше, не сальную, а восковую, чтобы вечерами не портить глаза.
Домой вернулась усталая, но довольная. Теперь можно было прожить недели две, а там, глядишь, и Сашино жалованье подоспеет.
*****
Александр вернулся только к вечеру. Анна ждала его у окна, и когда увидела знакомую фигуру, выбежала навстречу.
— Ну что? — спросила она, заглядывая ему в глаза.
Он улыбнулся, но улыбка была какой-то натянутой.
— Пойдём в дом, расскажу.
В комнате он снял шинель, тяжело опустился на табурет, вытянул больную ногу.
— Комиссовали? — тихо спросила Анна.
— Нет. — Он поднял на неё глаза. — Оставляют. Но не в строю. Переводят в канцелярию, писарем. Жалованье меньше, зато служба не дальняя, при штабе.
Анна перевела дух.
— Это же хорошо? Правда? Ты не на войне, не на манёврах, всегда рядом...
— Хорошо, — согласился он. — Только жалованья едва хватит на комнату и еду. А ты... Ты достойна лучшего.
— Перестань, — она присела рядом, взяла его за руку. — Мы справимся. Я сегодня платье продала, пятнадцать рублей выручила. На пол месяца хватит, а там и ты получишь.
Он посмотрел на неё с такой болью, что у неё сердце перевернулось.
— Ты продала платье? Своё любимое? Голубое?
— Какая разница, Саша? Платье — это тряпка. А мы — живые. Мы вместе. Это главное.
Он привлёк её к себе, обнял крепко-крепко.
— Прости меня, — прошептал он. — За всё прости. Что не могу дать тебе ничего.
— Ты даёшь мне любовь, — ответила она. — А это дороже всех платьев.
Они сидели обнявшись, и в комнате было тихо, только печь потрескивала да за окном ветер шуршал снегом.
*****
На следующий день Александр отправился на новую службу. Канцелярия располагалась в том же полковом штабе, недалеко от их дома. Возвращался он к обеду, усталый — сидеть за бумагами было непривычно после строевой жизни, но он не жаловался.
Анна встречала его горячим обедом, расспрашивала, как прошёл день. Он рассказывал о сослуживцах, о начальнике — пожилом подполковнике, который поначалу косился на хромого поручика, но потом, увидев его старание, смягчился.
— Говорит, если буду хорошо работать, может прибавку выхлопотать, — сказал Александр как-то вечером. — Не скоро, но всё же.
— Вот видишь, — улыбнулась Анна. — Бог не без милости.
***"
Жизнь понемногу налаживалась. Они привыкали к новому распорядку, к скудному, но все же достатку. Анна научилась готовить так, что из самых простых продуктов получалось вкусно. Марфа Степановна иногда заходила, приносила то пирожков, то солений, то просто посидеть, поговорить.
Гринев и Мятлев тоже не забывали. По воскресеньям, если не было службы, заходили в гости, пили чай, играли в карты на интерес — по копейке, чтобы не скучно было. Анна слушала их разговоры о полковых новостях, о начальстве, о политике, и чувствовала себя частью этого маленького, но дружного мира.
Одно только омрачало её радость — мысли о родителях. Особенно о матери. После того первого письма больше вестей не было. Анна иногда брала в руки пуховый платок, вдыхала едва уловимый запах маменькиных духов и плакала.
— Напиши ей ещё, — советовал Александр. — Может, ответит.
— Боюсь. Вдруг письмо перехватят? Отцу станет известно, что она нам помогала. Ей же хуже будет.
— Тогда подожди. Время всё лечит.
Она кивала, но сердце ныло.
****
Однажды, когда Александр был на службе, в дверь постучали.
Анна открыла и оторопела. На пороге стояла горничная из дома Пронских — Малаша, девушка лет семнадцати, румяная и бойкая, которую Анна помнила ещё с детства.
— Малаша? Ты как здесь?
— Сударыня, — зашептала Малаша, оглядываясь, — княгиня велела передать. Только тайно, чтобы барин не узнал.
Она сунула Анне в руки небольшой свёрток и записку, запечатанную сургучом.
— Ждать будет ответа? — спросила Анна.
— Велено подождать.
Анна развернула записку дрожащими руками. Почерк матери был торопливым, взволнованным:
«Доченька моя родная! Узнала от Оболенского, что ты в Выборге была, что муж твой ранен. Как же я переживала! Места себе не находила. Нынче посылаю тебе немного денег и тёплые вещи — зима-то ещё не кончилась. Батюшка ничего не знает, ради Бога, будь осторожна. Напиши мне хоть строчку, как вы. Целую тебя бессчётно. Маменька».
В свёртке оказались тёплые шерстяные чулки, новый платок, пара шерстяных же перчаток и кошелёк с тридцатью рублями.
Анна прижала свёрток к груди, чувствуя, как слёзы душат горло.
— Передай, — сказала она Малаше, — что мы живы, здоровы, что муж мой служит в канцелярии, что я счастлива. И что целую её руки и молюсь за неё каждый день.
— Всё передам, сударыня, — Малаша поклонилась и исчезла так же быстро, как появилась.
Анна долго стояла в сенях, прижимая к себе материнские подарки. Потом вошла в комнату, разложила всё на кровати, пересчитала деньги. Тридцать рублей — целое состояние!
Она села писать ответ. Короткий, скупой, чтобы в случае перехвата не выдать тайну. Но каждое слово было пропитано любовью и благодарностью.
****
Вечером, когда Александр вернулся, она показала ему и деньги, и вещи. Он долго молчал, разглядывая пуховый платок.
— Мать не забывает, — сказал он наконец. — Это дорогого стоит.
— Я так за неё боюсь, Саша. Если отец узнает...
— Не узнает. Она умная женщина, осторожная. А мы будем молиться, чтобы всё обошлось.
Они решили деньги не тратить сразу, а припрятать на самый крайний случай. Но от материнской заботы на душе у Анны стало теплее.
*****
Прошло ещё две недели. Жизнь текла размеренно, почти спокойно. Александр понемногу осваивался с канцелярской работой, начальство его хвалило за аккуратность и старание. Анна вела хозяйство, ходила на рынок, иногда навещала Марфу Степановну. Они даже начали откладывать понемногу — в жестяной коробке из-под чая появились первые медяки.
Но покой их был обманчив.
Однажды, возвращаясь с рынка, Анна столкнулась лицом к лицу с графом Паленом.
Он стоял прямо на её пути, в дорогой шубе, с тростью в руках, и на губах его играла та же мерзкая усмешка.
— Ах, какая встреча! — протянул он. — И как кстати. Я как раз собирался вас навестить.
Анна попыталась обойти его, но он загородил дорогу.
— Не спешите, сударыня. У меня к вам разговор.
— Нам не о чем говорить, граф.
— Ошибаетесь. Есть о чём. Я узнал, что ваш муженёк теперь в канцелярии. Писарь, каково? Из гвардейских поручиков — в писари. Не позорно ли?
— Это честная служба, — твёрдо ответила Анна. — А вам какое дело?
— Мне? — он усмехнулся. — Мне дело до вас, сударыня. Я ведь предлагал вам руку и сердце. Вы отказали. Но я не привык отступать. Я даю вам последний шанс. Одумайтесь, пока не поздно. Ваш муж — нищий хромоножка, который никогда не сможет дать вам достойной жизни. А я могу дать всё.
— Вы можете дать мне только одно — презрение к самой себе, если бы я согласилась. Уйдите с дороги, граф.
Она шагнула вперёд, и он вынужден был посторониться. Но вдогонку бросил:
— Подумайте хорошенько, княжна. Я умею ждать. И умею мстить.
Анна не обернулась, хотя сердце её колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Она почти бегом бросилась домой и только там, заперев дверь на засов, перевела дух.
Рассказывать Александру она не стала — не хотела его волновать. Но чувство тревоги поселилось в душе и не уходило.
****
А через три дня случилось то, чего она боялась.
Александр вернулся со службы раньше обычного, бледный, с горящими глазами.
— Что случилось? — Анна бросилась к нему.
Он молча протянул ей бумагу. Это был приказ: поручика Бельского за нерадение по службе (в приказе говорилось о каких-то ошибках в бумагах, хотя Александр клялся, что всё делал правильно) переводят в гарнизонный полк в Архангельск. С немедленным выездом.
— Это он, — прошептала Анна. — Пален.
— Что? Какой Пален? — Александр смотрел на неё непонимающе.
И она рассказала всё. О той встрече на рынке, об угрозах, о том, что не хотела его тревожить.
Александр слушал, и лицо его мрачнело с каждым словом.
— Значит, у него есть связи в полку, — сказал он глухо. — Добрался. Что ж, будь что будет. Архангельск так Архангельск.
— Ты поедешь? — Анна смотрела на него с ужасом.
— Я обязан. Это приказ. Если откажусь — дезертирство, трибунал.
— Тогда я еду с тобой.
— Аня! — он схватил её за плечи. — Ты понимаешь, что это такое? Архангельск — это край света. Там холод, нищета, медвежьи углы. Ты замёрзнешь, пропадёшь.
— А без тебя я пропаду здесь, — сказала она твёрдо. — Я твоя жена. Где ты, там и я. Помнишь, что в церкви говорили? «И да будут двое в плоть едину». Значит, вместе. Всегда.
Он смотрел на неё долго, и в глазах его боролись отчаяние, любовь и восхищение.
— Аня... — только и смог вымолвить он.
— Ни слова больше. Собирайся. Надо продать всё, что можно, и ехать.
Она уже хлопотала по комнате, доставала узелки, перебирала вещи. Александр смотрел на неё и вдруг понял: эта хрупкая, нежная женщина, его княжна, оказалась сильнее всех его врагов вместе взятых.
Он подошёл к ней, обнял со спины, прижался щекой к её волосам.
— Прости меня, — прошептал он. — Что втянул тебя в такую жизнь.
— Не смей, — ответила она, не оборачиваясь. — Я сама выбрала эту жизнь. С тобой. И ни о чём не жалею.
За окном снова выла вьюга. Но им было тепло. Потому что они были вместе.
А это, как они уже знали, стоило дороже всех сокровищ мира.
****
Сборы были недолгими — всё их имущество умещалось в два небольших узла да Сашин сундучок с бумагами и книгами. Комнату на Петербургской стороне пришлось оставить — Гринев обещал присмотреть, но когда они вернутся, одному Богу было известно.
Марфа Степановна, узнав о переводе, всплеснула руками и тут же засуетилась:
— В Архангельск? Господи помилуй! Да там же холода лютые, полугодовая ночь! Как же вы там будете?
— Будем, как все, — улыбнулась Анна, хотя на душе у неё скребли кошки. — Не пропадём.
— Ох, девонька, — Марфа Степановна обняла её, всплакнула. — Дай вам Бог сил. Я тут пирожков вам напекла в дорогу, да варенья баночку, да солёных груздей... Хоть чем-то помогу.
Гринев хмуро мялся в углу, поглядывал на Александра.
— Саша, может, я к начальству схожу? Попробую отпросить? Вдруг ошибка вышла?
— Не вышла, — Александр покачал головой. — Тут всё чисто сработано. Пален постарался. У него везде руки длинные.
— А ежели письмо государю? Или главнокомандующему?
— Поздно, Андрюша. Приказ подписан, обжалованию не подлежит. Да и не дойти нам до государя. А Пален у трона свой человек. Только хуже сделаем.
Гринев вздохнул, махнул рукой.
— Эх, доля наша солдатская... Ну, давайте хоть лошадей достану до первой станции. У меня знакомый извозчик есть, добрый мужик, недорого возьмёт.
****
Прощание вышло тяжёлым.
Марфа Степановна рыдала в голос, Гринев хмуро обнимал Александра, хлопал по спине, Мятлев, прибежавший проститься, совал в руки узелок с табаком — лучшим, какой смог найти.
— Пишите, — твердили они. — Как устроитесь, сразу пишите. Мы здесь не бросим, если что — поможем.
Анна обещала писать, хотя сама не знала, как скоро сможет. Архангельск — это не Выборг, это тысячи вёрст, и почта туда идёт месяцами.
Когда кибитка тронулась, она высунулась и долго махала рукой, пока фигуры провожающих не скрылись из виду. Потом откинулась на подушки, прижалась к Александру и закрыла глаза.
— Не плачь, — сказал он тихо. — Всё образуется.
— Я не плачу, — ответила она. — Я просто... думаю.
— О чём?
— О том, что мы опять в пути. Опять неизвестность. И почему-то мне кажется, что это навсегда. Что мы никогда уже не вернёмся в Петербург.
— Вернёмся, — твёрдо сказал Александр. — Обязательно вернёмся. Я тебе обещаю.
*****
Дорога до Архангельска заняла больше трёх недель.
Это было трудное путешествие — хуже, чем в Выборг. Зимние дороги, бесконечные снега, холод, пронизывающий даже сквозь тулупы и шубы. Ночевали на постоялых дворах, где порой не было даже нормальной печи, грелись друг о друга, укрываясь всем, что было.
Александр мучился от боли в ноге — долгая езда в тряской кибитке давала о себе знать. Анна растирала ему суставы по вечерам, поила отварами из трав, которые купила у знахарки на одной из станций. Он терпел, не жаловался, но она видела, как он морщится, когда думает, что она не смотрит.
На седьмой день пути у Анны начался жар.
Она пыталась скрывать, но Александр заметил — слишком горячими были её руки, слишком яркий румянец горел на щеках.
— Ты больна, — сказал он встревоженно. — Надо остановиться.
— Нет-нет, — запротестовала она. — Едем дальше. Нельзя задерживаться.
— Аня, ты горишь!
— Это просто простуда, Саша. Пройдёт.
Но не проходило. К вечеру у неё начался озноб, она тряслась под всеми одеялами, стучала зубами и не могла согреться.
На ближайшей станции Александр велел остановиться и больше никуда не ехать, пока Анна не поправится.
— Три дня, — сказал он вознице. — Мы заплатим за постой.
Хозяйка постоялого двора, дородная баба лет сорока, глянула на Анну и покачала головой:
— В горячке она, батюшка. Надо лекаря звать.
— Где ж здесь лекаря взять? — отчаялся Александр.
— А у нас знахарка есть, бабка Агафья. За вёрсту отсюда живёт. Коли надо, я пошлю за ней.
Послали. Бабка Агафья пришла к вечеру — маленькая, сморщенная, с живыми чёрными глазами. Осмотрела Анну, пощупала лоб, покачала головой.
— Грудь застудила, барыня. И горло. Да и нервы, видать, не в порядке. Ты, батюшка, — обратилась она к Александру, — не убивайся. Вылечим. Только время нужно.
Три дня они прожили на постоялом дворе. Александр не отходил от Анны ни на шаг — поил отварами, менял компрессы, держал за руку. По ночам, когда она металась в жару, он сидел рядом, гладил её по голове и шептал:
— Только не уходи. Только не оставляй меня. Я без тебя не могу.
На четвёртый день жар спал. Анна открыла глаза, увидела его осунувшееся, небритое лицо и слабо улыбнулась:
— Саша... ты здесь?
— Здесь, родная. Всегда здесь.
— А я думала... мне снилось, что я ухожу, а ты меня зовёшь...
— Звал. И дозвался. Ты моя сильная, ты моя хорошая...
Она протянула руку, погладила его по щеке.
— Какой ты... Какой ты у меня...
— Молчи, молчи. Тебе нельзя говорить много.
— Я хочу тебя поцеловать.
Он наклонился, осторожно, поцеловал её в губы — сухие, горячие, но такие родные.
— Выздоравливай, — прошептал он. — Нам ещё ехать и ехать.
*****
Ещё через два дня они двинулись дальше.
Бабка Агафья на прощание дала с собой мешочек сухих трав и наказала заваривать каждый вечер и пить перед сном. Анна обещала.
Дорога тянулась бесконечно. Менялись станции, постоялые дворы, возницы. Леса становились гуще, снега глубже, деревни реже. Иногда по целому дню не встречалось ни одного жилья, только белая пустыня да чёрные скелеты деревьев.
— Господи, как здесь страшно, — шептала Анна, глядя в окно.
— Это просто непривычно, — отвечал Александр. — Человек ко всему привыкает.
— Ты правда думаешь, что мы сможем здесь жить?
— Сможем. Мы всё сможем, если будем вместе.
Она смотрела на него и верила. Потому что другого выбора у неё не было.
*****
В Архангельск они въехали в конце февраля.
Город встретил их ветром с Белого моря — ледяным, пронизывающим до костей. Низкое серое небо, деревянные дома, занесённые снегом по самую крышу, редкие прохожие, кутающиеся в меха. Всё чужое, холодное, неприветливое.
— Ну вот мы и на месте, — сказал Александр, когда кибитка остановилась у какой-то избы с вывеской «Постоялый двор». — Сейчас найдём квартиру, устроимся.
Квартиру нашли не сразу. Местные смотрели на них настороженно — приезжих здесь не любили. Но наконец один мужик, узнав, что Александр офицер, предложил комнату в своём доме.
— У меня флигель есть во дворе, — сказал он, почесывая бороду. — Небольшой, но чистый. Печка есть, дрова свои. За пять рублей в месяц отдам.
Пять рублей — это было дёшево даже по петербургским меркам. Анна переглянулась с Александром, и они согласились.
Флигель оказался и правда маленьким — одна комната с русской печью, крошечными окошками и низким потолком. Но было чисто и сухо, и это главное.
— Ничего, — сказала Анна, оглядывая новое жильё. — Здесь тепло. И места хватит.
— Тебе не страшно? — спросил Александр. — Здесь так далеко от всего...
— Мне с тобой не страшно, — ответила она. — Начинаем новую жизнь, Саша. Опять.
Он обнял её, прижал к себе.
— Спасибо тебе, — прошептал он. — За то, что ты есть. За то, что не бросила. За то, что веришь.
— Я всегда буду верить, — ответила она. — Потому что люблю.
За окном выл ветер, но в маленьком флигеле было тепло — они растопили печь, разложили вещи, постелили постель. Анна достала последние припасы, согрела чай. Они сидели за грубым деревянным столом, пили чай и смотрели друг на друга.
— Знаешь, о чём я думаю? — сказал Александр.
— О чём?
— О том, что мы с тобой как первые люди на земле. Адам и Ева. Вокруг никого, только мы и Бог.
— И любовь, — добавила Анна. — Самое главное — любовь.
Он взял её руку, поцеловал.
— Самое главное. Навсегда.
Они долго сидели так, прижавшись друг к другу, слушая, как завывает ветер и потрескивает печь.
******
Первое утро в Архангельске встретило их трескучим морозом и таким ярким солнцем, какого Анна не видела с самого отъезда из Петербурга. Лучи били в маленькие окошки флигеля, играли на заиндевевших стёклах, превращая их в причудливые узоры.
Анна проснулась первой. Несколько мгновений она лежала неподвижно, привыкая к новому месту, к новому запаху — сухого дерева, печного дыма и ещё чего-то незнакомого, морского, что проникало сквозь щели. Потом повернула голову и посмотрела на спящего Александра.
Он спал крепко, впервые за многие дни без боли на лице. Дорога измотала его, но здесь, в этом маленьком флигеле, он наконец расслабился. Анна осторожно коснулась его щеки — он не пошевелился. Тогда она тихонько выбралась из-под одеяла, накинула платок и принялась растапливать печь.
С печью пришлось повозиться — она была незнакомая, русская, с большой лежанкой и хитрыми заслонками. Но Анна уже не боялась работы. Она нашла дрова в сенях, уложила их в жерло, подожгла бересту и стала ждать, когда огонь разгорится.
— Ты уже встала? — раздался сонный голос Александра.
— Встала. Печь топлю. Холодно.
— Дай я помогу.
— Лежи, лежи. Я сама справлюсь.
Он не послушал, поднялся, накинул шинель поверх рубахи и подошёл к ней. Вдвоём они быстро справились, и через полчаса в комнате стало заметно теплее.
— Ну вот, — сказал Александр, оглядывая их новое жильё. — Теперь надо идти в полк, представляться. А ты пока осмотрись, сходи к хозяевам, узнай, где здесь рынок, где воду берут.
— Иди, — кивнула Анна. — Я справлюсь.
******
Александр ушёл, а Анна принялась обустраивать их новое гнездо.
Вещей было мало, но она умела теперь создавать уют из ничего. Разложила по полкам немудрёную посуду, привезённую из Петербурга, постелила на стол чистую скатёрку — последний подарок Марфы Степановны, повесила на стену образок, тот самый, материн. На подоконник поставила глиняный горшочек — пустой пока, но весной можно будет посадить какую-нибудь травку.
Потом оделась потеплее и вышла во двор знакомиться с хозяевами.
Хозяин, мужик по имени Иван, оказался помором — коренным жителем этих мест, с обветренным лицом и спокойными глазами. Жена его, Аграфена, была под стать мужу — крепкая, молчаливая, но незлая.
— Ну, здравствуй, барыня, — сказала она, оглядывая Анну с любопытством. — С приездом. Тяжела дорога-то?
— Тяжела, — призналась Анна. — Но теперь мы здесь. Вы подскажите, где у вас тут рынок, где воду брать, где молоко купить можно?
Аграфена подробно всё рассказала, показала, где колодец, где дрова складывают, и даже проводила до калитки.
— Ты не стесняйся, если что спрашивай. Мы люди простые, поможем.
Анна поблагодарила и отправилась на разведку.
Город поразил её своей суровостью. Деревянные мостовые, низкие дома, прижавшиеся к земле, будто в ожидании удара, редкие прохожие в меховых одеждах. Ветер с моря пронизывал насквозь, несмотря на тёплый тулуп и материн платок. Но было в этом городе и что-то величественное — северное сияние, которое Анна видела вчера вечером, бескрайние снежные просторы, суровая красота, от которой захватывало дух.
Рынок нашёлся быстро — небольшая площадь, где местные торговки продавали рыбу, мясо, замёрзшую клюкву в лукошках, ржаной хлеб и прочую снедь. Анна купила рыбы — местную, незнакомую, но пахнущую морем, хлеба, молока в глиняном кувшине и пошла обратно.
Дома она растопила печь, сварила уху — по рецепту Марфы Степановны, который знала уже наизусть. Получилось вкусно, хотя рыба была непривычной.
Александр вернулся только к вечеру, усталый, но довольный.
— Ну как? — спросила Анна, помогая ему снять шинель.
— Приняли. Гарнизонный полк, писарем, как и обещали. Начальник — подполковник Горелов, мужик, кажется, неплохой. Сказал, что работы много, но если стараться, то и прибавка будет.
— Это хорошо, — обрадовалась Анна. — Я уху сварила. Иди мой руки и садись.
Они ужинали при свете сальной свечи, и Анна рассказывала о своих похождениях на рынке, о хозяевах, о городе. Александр слушал, улыбался, и в глазах его было такое тепло, что ей казалось — никакой архангельский мороз не страшен.
— Знаешь, — сказал он вдруг, — я сегодня шёл по городу и думал: как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад я был гвардейским поручиком, мечтал о подвигах и славе. А теперь я писарь в гарнизоне, хромой, нищий, и единственное моё богатство — ты. И знаешь что? Я счастлив.
— Правда? — она заглянула ему в глаза.
— Правда. Потому что ты со мной. А с тобой мне ничего больше не надо.
Она встала, подошла к нему, обняла.
— И мне ничего не надо, Саша. Только ты.
****
Первые недели в Архангельске были трудными.
Анна привыкала к новому быту, к новым продуктам, к новым обычаям. Училась у Аграфены, как правильно топить русскую печь, как солить рыбу, как сушить грибы и ягоды на зиму. Оказалось, что здешняя зима длится почти полгода, и к ней надо готовиться заранее.
Александр пропадал на службе целыми днями. Работы в канцелярии было много, начальство оказалось требовательным, но он старался изо всех сил — хотел зарекомендовать себя, чтобы со временем получить повышение. Возвращался он затемно, усталый, но каждый раз его ждал горячий ужин и тёплая улыбка жены.
По воскресеньям они ходили в церковь — небольшую деревянную, стоящую на берегу Северной Двины. Там Анна впервые услышала, как поёт местный хор — сурово, мощно, будто сам ветер вторил ему. Она стояла рядом с Александром, держа его за руку, и молилась о том, чтобы у них всё было хорошо.
Иногда приходили письма из Петербурга. Марфа Степановна писала подробно, сообщала все новости: Мятлев жениться собрался, в полку новые назначения. Анна перечитывала эти письма по нескольку раз, ловила каждую строчку, и сердце её сжималось от тоски по оставленному городу.
Мать тоже писала — тайно, через верных людей. Письма эти были короткими, осторожными, но в каждом чувствовалась такая любовь, такая тоска, что Анна плакала над ними ночами.
«Доченька моя, — писала княгиня, — молюсь за тебя каждый день. Знаю, что тебе трудно, но ты держись. Батюшка по-прежнему сердит, но я вижу — он тоже скучает. Иногда по ночам ходит мимо твоей комнаты, останавливается, вздыхает. Всё будет хорошо, дочка. Время лечит».
Анна прятала эти письма на груди, ближе к сердцу.
****
Однажды, уже в марте, когда зима начала понемногу сдавать свои позиции, случилось неожиданное.
Александр вернулся со службы радостный, возбуждённый.
— Аня! — закричал он ещё с порога. — Аня, новость!
— Что случилось? — она выбежала навстречу.
— Перевод! Меня переводят! Из канцелярии — в строй! Ну, не совсем в строй, в учебную команду, унтер-офицеров готовить. Но это повышение, Аня! И жалованье больше, и положение!
Анна сначала обрадовалась, потом насторожилась.
— А нога? Ты справишься?
— Справлюсь. Хромота небольшая, для командования не помеха. Главное — я снова при деле, не просто писарь, а командир.
— Кто же тебя перевёл?
— Подполковник Горелов. Говорит, заметил моё старание. А ещё... — он замялся. — Ещё говорят, что в Петербурге какие-то перемены. Пален, тот самый, что нам навредил, говорят, в немилость попал. При дворе что-то случилось, я толком не знаю. Но если это правда, может, мы и вернёмся когда-нибудь.
Анна ахнула.
— Господи, Саша... Неужели?
— Пока рано загадывать. Но надежда есть.
Они обнялись, и Анна почувствовала, как в груди разливается тепло. Неужели их испытания кончаются? Неужели есть надежда на лучшую жизнь?
***
С этого дня всё пошло по-другому.
Александр с головой ушёл в новую работу. Учебная команда оказалась делом хлопотным — молодые солдаты, вчерашние крестьяне, не знали ни строя, ни дисциплины. Но Александр умел с ними ладить — по-простому, по-человечески, без лишней строгости. Солдаты его любили, начальство ценило.
Анна тоже не сидела без дела. Помогала Аграфене по хозяйству, научилась прясть, ткать — местные женщины показали. По вечерам они с Александром сидели при свете лучины, и она рассказывала ему о своих успехах, а он смеялся и говорил, что она теперь настоящая поморка.
— А помнишь, — спросил он однажды, — как ты в Петербурге боялась испачкать платье?
— Помню, — засмеялась Анна. — Глупая была.
— Не глупая. Просто другая. Ты так изменилась, Аня. И я изменился. Мы оба изменились.
— Это жизнь изменила. А мы просто... выживаем.
— Не выживаем. Живём. По-настоящему живём.
Она посмотрела на него, на его руки, которые теперь не только пером, но и топором владели, на его лицо, обветренное северными ветрами, но такое родное.
— Да, — сказала она. — Живём. И это счастье.
*****
В мае пришла весна.
Для Архангельска это понятие было условным — снег лежал до конца апреля, а в мае только начинал таять. Но Анна чувствовала её приход — по более яркому солнцу, по первым проталинам, по тому, как оживали люди.
Как-то вечером, возвращаясь с рынка, она увидела у ворот своего флигеля незнакомый экипаж. Сердце её ёкнуло — кто бы это мог быть?
Она вошла во двор и остолбенела.
На крыльце стояла женщина в дорогой шубе, закутанная в платок, но Анна узнала бы её из тысячи.
— Маменька?! — вскрикнула она и бросилась вперёд.
Княгиня Пронская обернулась, и лицо её исказилось от слёз.
— Аня! Доченька моя!
Они обнялись и зарыдали обе — громко, навзрыд, не стесняясь. Аграфена, вышедшая на шум, всплеснула руками и скрылась — не мешать.
— Как ты здесь? — шептала Анна сквозь слёзы. — Как ты нашла нас? Батюшка?
— Батюшка знает, — выдохнула княгиня. — Я всё ему рассказала. Всё, дочка. И про письма, и про деньги. Он... он сначала гневался, а потом вдруг заплакал. В первый раз в жизни я его плачущим увидела. И велел ехать. Сказал: «Вези их обратно. Хватит. Настрадались».
Анна не верила своим ушам.
— Он простил?
— Простил. И зятя своего простил. Хочет видеть вас обоих. Домой хочет вас вернуть.
Анна покачнулась, прижалась к матери.
— Господи... Господи, спасибо Тебе...
Из-за угла показался Александр — он только что вернулся со службы и замер, увидев незнакомый экипаж и двух обнимающихся женщин.
— Что случилось? — спросил он встревоженно.
— Саша, — Анна обернулась к нему, сияя сквозь слёзы. — Маменька приехала. Отец простил нас. Мы едем домой.
Александр стоял неподвижно, не в силах вымолвить ни слова. Потом шагнул вперёд, поклонился княгине.
— Сударыня... Я... Я не знаю, что сказать...
— Ничего не говори, — княгиня улыбнулась сквозь слёзы. — Я сама всё скажу. Спасибо тебе, сынок, что дочь мою сберёг. Что любил её. Что не дал пропасть. Я теперь вижу — вы настоящая семья. И я хочу, чтобы вы вернулись.
Александр перевёл взгляд на Анну. В глазах его стояли слёзы.
— Аня... Ты хочешь?
— Хочу, — сказала она. — Но только если ты поедешь со мной. И если мы останемся собой. Не станем прежними — теми, кто боялся, кто прятался. Мы теперь другие.
— Другие, — согласился он. — И это навсегда.
Они обнялись втроём — мать, дочь, зять — и плакали, и смеялись, и не могли остановиться.
А над Архангельском светило майское солнце, и Северная Двина взламывала лёд, и весна вступала в свои права.
****
Отъезд назначили на послезавтра.
Два дня пролетели как одно мгновение. Анна собирала вещи, прощалась с Аграфеной, с Иваном, с рынком, с церковью на берегу. Странно — она полюбила этот суровый край, где столько выстрадала и столько обрела.
Александр ходил в полк, оформлять бумаги. Подполковник Горелов, узнав о переменах, только руку пожал:
— Жаль терять такого офицера, Бельский. Но понимаю. Семья есть семья. Если что — всегда возвращайся, место найдётся.
В последний вечер они вышли на берег Двины. Солнце садилось за лесом, раскрашивая небо в розовое и золотое. Анна взяла Александра за руку.
— Смотри, как красиво, — сказала она. — Я никогда не забуду этого места.
— И я не забуду, — ответил он. — Здесь мы стали настоящими.
— А в Петербурге мы были просто влюблёнными.
— Теперь мы муж и жена. Прошедшие огонь, воду и медные трубы.
Она засмеялась.
— И архангельские морозы.
— И это тоже.
Они стояли обнявшись, глядя на закат, и думали о том, что впереди их ждёт новая жизнь. Неизвестная, но уже не страшная. Потому что всё, что могло случиться страшного, уже случилось. И они выдержали.
— Я люблю тебя, Саша, — сказала Анна.
— Я люблю тебя, Аня, — ответил он. — Навеки.
Ветер с моря трепал её волосы, но ей было тепло. Потому что он был рядом.
А это, как они уже знали, стоило дороже всех сокровищ мира.
Конец ..