Старики из племени хосинов, что кочуют по восточным склонам Верхоянского хребта, называют это место «Кыйла Тойон уйбата» — Ложе Спящего Хозяина. Они говорят, что в начале времен, когда земля была мягкой, как тесто, а горы росли прямо на глазах, жил среди людей великан . Был он ростом с лиственницу, а силой мог сравниться с медведем. Но была у него одна слабость — любопытство. Великан хотел знать все: почему солнце встает, почему реки текут, почему птицы поют. И однажды он забрался на самую высокую гору, чтобы подсмотреть, чем занимаются боги на небе.
Боги заметили его. И разгневались.
Верховный бог Юрюнг Айыы Тойон протянул руку, вырвал у великана левый глаз и швырнул его в землю с такой силой, что тот прожег камень, ушел глубоко вниз и застрял там, в самой сердцевине скал. А самого Уот-Ухуна боги превратили в камень, оставив только сердце живым — чтобы вечно мучился, слыша, как мир живет, но не видя его.
Глаз великана остался лежать в глубине. И говорят, что он до сих пор видит сны. Сны великана, который хотел знать слишком много. А еще — сны всех, кто подходит слишком близко. Глаз крадет их, перемешивает со своими и отдает обратно, но уже не сном, а явью.
Эти сказки записаны в этнографических отчетах начала двадцатого века ссыльным поляком Вацлавом Серошевским, который прожил среди якутов пятнадцать лет. Он же отметил странную закономерность: три экспедиции пытались найти плато, о котором говорили хосины. Две вернулись ни с чем, потеряв людей в тайге при загадочных обстоятельствах. Третья не вернулась совсем — двадцать семь человек исчезли бесследно, оставив только брошенный лагерь и дневники, последние записи в которых были сделаны одним почерком, но разными людьми, и все они заканчивались одной фразой: «Оно смотрит. Оно видит. Оно зовет».
Сейчас над плато снова кружит вертолет.
Солнце уже садится за дальние пики, окрашивая облака в багровые тона. Внизу, сквозь редкие просветы, видна каменная чаша — идеально ровная площадка диаметром около трех километров, окруженная отвесными базальтовыми стенами высотой с двадцатиэтажный дом. Со стороны кажется, что кто-то гигантским ножом срезал вершину горы, оставив лишь гладкий срез.
Внутри вертолета — четверо. Они еще не знают, что через несколько часов легенды станут для них реальностью. Они еще верят в науку, в логику, в себя.
Зря.
***
Вертолет Ми-8, бортовой номер RA-22741, по кличке «Горбатый», трясло так, будто он решил вспомнить свою прародину и снова стать взбесившейся стиральной машиной. Техника, выпущенная еще в восьмидесятые, давно выработала свой ресурс, но Соболев умел выжимать из нее последнее. За иллюминатором, затянутым мелкой сеткой трещин (осколок камня на прошлой неделе, не успели заменить), не было ничего, кроме серой ваты облаков и редких просветов, в которых мелькали острые зубцы скал, похожие на зубы доисторического ящера.
— Твою мать, Левин, — сказал Соболев, не повышая голоса, но так, что в динамиках наушников повисла тяжелая пауза. — Ты обещал, что здесь будет летная погода. Обещал, мать твою, профессор.
Соболеву было пятьдесят семь. Короткий седой ежик, глубокие морщины у глаз, левый висок пересекал старый шрам — память о том самом дне, когда его сбили в Афгане и он три дня выходил к своим по горам. С тех пор он не любил горы. И облака. И все, что нельзя контролировать.
Левин, молодой метеоролог с лицом, вечно удивленным собственному существованию, заморгал часто-часто и ткнул пальцем в планшет, на котором мерцала спутниковая карта.
— По спутниковым данным... ну, там было окно. Теоретически. Три часа назад циклон сместился на северо-восток, я проверял, должно было...
— Теоретически, — хмыкнул Соболев, и в этом «хмыке» поместилась вся его тридцатилетняя карьера. В гражданской авиации он работал всего пять лет — после того, как военкомат решил, что старый хрыч с простреленным коленом уже не нужен Родине. — Если мы врежемся в скалу, я попрошу тебя теоретически объяснить это моим внукам. Только они, знаешь, мелкие еще, плохо понимают теорию.
— Господа, — раздался в наушниках спокойный, чуть насмешливый голос.
Алина Вересова, начальник экспедиции, поправила сползающие на нос очки и посмотрела на пилота с тем выражением, с каким обычно смотрят на провинившихся студентов во время экзамена. Только взгляд у нее был не строгий — сканирующий. Рентгеновский. Соболев даже поежился, хотя вида не подал.
Алине было сорок три. Доктор геолого-минералогических наук, профессор кафедры геофизики Новосибирского государственного университета, автор ста семидесяти трех научных работ, из которых двадцать три переведены на английский и цитируются в мировых журналах. Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, из которого вечно выбиваются непослушные пряди. Бледное, почти прозрачное лицо — следствие многолетней работы при искусственном свете. Тонкие пальцы с обкусанными ногтями — нервная привычка, оставшаяся с аспирантуры.
— Мы теряем время, — сказала она. — Соболев, вы посадите нас или мне придется взять управление на себя? У меня есть права на малую авиацию. Правда, я летала только на спортивных «Цесснах», но принцип, думаю, тот же.
Соболев покосился на нее. Эта тощая, вечно взлохмаченная женщина с цепкими пальцами вызывала у него смешанные чувства. С одной стороны — начальник, баба, профессор. С другой — платит хорошо, и пока что ни разу не ошиблась в расчетах. Когда она нанимала его, то показала спутниковые снимки, геологические карты, расчеты магнитных аномалий — все сходилось до миллиметра.
— Сяду, — буркнул он. — Куда денусь. Только если врежемся — я на тебя в суд подам.
— Успеете, — улыбнулась Алина. — До суда еще дожить надо.
Рядом с Алиной, вжавшись в жесткое кресло, сидел четвертый член экипажа. Крупный, тяжелый мужчина лет пятидесяти, с лицом, которое когда-то, лет двадцать назад, могло считаться красивым — правильные черты, высокие скулы, прямой нос. Теперь это лицо было просто грубым и усталым, изрезанным глубокими морщинами, с тяжелыми мешками под глазами. Якут, проводник, звали его Баягытай, но для всех он был просто Бай. Бай молчал всю дорогу, только иногда поглаживал большой палец левой руки, на котором не хватало ногтя — старая травма, напоминание о прошлой экспедиции в эти края.
Бай видел плато однажды. Двадцать три года назад.
Тогда он был молодым, глупым, самоуверенным. Двадцать пять лет, жена, двое детей, стадо в триста голов — жизнь удалась. Они с отцом погнали оленей в обход, спасаясь от волчьей стаи, которая резала молодняк. Отец знал эти места как свои пять пальцев, но волки гнали их все дальше на восток, туда, где даже по меркам Якутии начиналась пустошь. На третий день погони они забрели в туман. Странный туман, который стоял среди скал даже в полдень, густой, как парное молоко, и пахнущий озоном.
Отец успел вытолкать его обратно. Схватил за шиворот и швырнул назад, за границу тумана, а сам остался. Бай слышал, как отец кричал что-то, но слова тонули в белой мгле. А потом туман рассеялся так же внезапно, как и появился. И отца не было.
Тело нашли через месяц. Оно сидело в двадцати километрах от того места, у подножия плато, прислонившись к старой лиственнице. Отец улыбался. Лицо было спокойное, как у младенца. Только глаза... глаза были выбелены, словно их долго кипятили в молоке. Старшина милиции, который оформлял протокол, потом месяц пил, запой — говорил, что эти глаза ему снятся.
Бай не рассказывал этого Алине. Сказал только, что знает тропы и может провести группу кратчайшим путем. Зачем он согласился вернуться? Деньги, конечно. Семья жила бедно, оленей пришлось продать после той истории — стадо разбежалось, пока они с отцом пропадали. Но были и другие причины. Голос, который иногда снился ему по ночам все эти двадцать три года. Низкий, гудящий голос, похожий на звук варгана, который звал по имени. Голос отца? Или того, кто сидел внутри отца?
Вертолет клюнул носом и пошел вниз. Облака расступились, и под ними открылось оно.
Плато.
Соболев присвистнул сквозь зубы.
— Ни хрена себе тарелочка.
Огромная, идеально ровная площадка из серого камня, затерянная среди пиков горного хребта. Сверху она действительно напоминала след гигантского зверя — округлая, вдавленная в землю, с приподнятыми краями. По краям — отвесные стены высотой метров шестьдесят, сложенные из базальтовых колонн правильной шестигранной формы. Такое впечатление, что какой-то гигантский орган воткнули в землю, оставив торчать только трубы.
— Базальтовые столбы, — машинально отметила Алина, делая пометки в блокноте. — Классическая столбчатая отдельность. Такое бывает при быстром остывании лавы. Но здесь... здесь масштаб невероятный. Такое впечатление, что лава заполняла идеально круглую полость.
— А в центре что? — спросил Левин, прижимаясь носом к стеклу.
В центре плато темнело пятно. Оно не было черным в обычном смысле — скорее, это было отсутствие цвета. Глаз проваливался в это пятно и не мог найти там дна, не мог сфокусироваться. Казалось, что сама реальность там истончается.
— Кратер? — снова спросил Левин.
— Нет, — Алина даже не взглянула на планшет. Она не отрываясь смотрела вниз. — Кратеры так не выглядят. Это что-то другое. Впадина тектонического происхождения? Но почему такая ровная? И этот цвет...
— Сядем? — спросил Соболев. — Или покружим?
— Садимся. Вон там, у восточного края. По снимкам там ровная площадка.
Вертолет пошел на посадку. Бай смотрел вниз, и сердце его колотилось где-то в горле. Плато приближалось, росло, заполняло собой весь обзор. И в тот момент, когда лопасти начали рубить воздух над каменной чашей, Бай явственно ощутил, как тишина стала плотнее. Она давила на уши, как при взлете, закладывала их, хотя высота была нормальной. Он перекрестился по-православному (привычка, оставшаяся от интерната, где учили русских детей), хотя в душе был шаманистом, и прошептал слова, которым учила бабка:
— Харах көрбөт, тыын истэбэт, айах саҥарбат — Глаз не видит, дух не слышит, уста не говорят.
Колеса вертолета коснулись камня. Удар был мягче, чем ожидал Соболев — камень под шасси пружинил, словно был покрыт толстым слоем резины.
И в тот же миг «пение» прекратилось.
То самое низкое, вибрирующее гудение, которое преследовало их последние полчаса, которое, как оказалось, все слышали, но никто не решался спросить — просто исчезло. Стало тихо. Очень тихо. Абсолютно, неестественно тихо. Не было слышно даже ветра, хотя на такой высоте ветер должен был завывать постоянно.
Соболев заглушил двигатели. Лопасти дернулись в последний раз и замерли, и их движение тоже было беззвучным — обычно слышен свист рассекаемого воздуха, но здесь свиста не было.
— Ну, — сказал он, отстегивая ремни. Голос прозвучал глухо, как в подушку. — Приехали. Встречайте, господа ученые. Туалет — вон за тот валун...Доставка еды — три раза в день ...Камнями и мхом, развлечения ...
Алина уже открывала люк. Холодный воздух ударил в лицо, пахнущий не тайгой, не снегом, не озоном — ничем. Абсолютная стерильность, как в операционной. Она ступила на камень плато и замерла.
Камень под ногами был теплым.
Она опустилась на колено, провела ладонью по поверхности. Вокруг — минус пять, ветер (теперь она слышала его, да, он был, просто звук пришел с задержкой) срывал шапку, забирался под куртку. А камень — теплый. Градусов двадцать пять, не меньше. И гладкий. Слишком гладкий. Не естественная шероховатость камня, а полировка, словно его обрабатывали алмазным кругом.
— Левин, — позвала она, не оборачиваясь. — Бери георадар, магнитомер, все, что есть. Начинаем с центра. И пробоотборник — нужны образцы.
Левин, спотыкаясь о ящики с оборудованием, побежал к ней. На полпути он споткнулся уже о собственные ноги и растянулся во весь рост, больно ударившись коленом о камень.
— Ай! — вскрикнул он. — Черт...
— Цела аппаратура? — спросила Алина, даже не обернувшись.
— Цела, — жалобно ответил Левин, поднимаясь. — А вот колено, кажется, нет.
— Переживешь.
Бай вышел последним. Он ступил на плато и замер, словно споткнувшись о невидимую преграду. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Он ждал. Ждал голоса, зова, чего-то, что должно было нахлынуть, ударить, сбить с ног.
Но плато молчало.
Оно просто лежало под ногами, плоское, серое, равнодушное. И это молчание было страшнее любого крика. Потому что Бай знал: там, где слишком тихо, всегда прячется смерть.
Отец учил его: в тайге тишина бывает только перед большим зверем.
Он посмотрел на центр плато, туда, где темнело цветное пятно, и ему показалось, что пятно смотрит в ответ.
*****
Первую ночь они провели в палатках, поставленных в тридцати метрах от вертолета. Соболев настоял, чтобы машина была на виду и чтобы к ней был расчищен путь — мало ли что, вдруг срочная эвакуация. Он лично проверил, не подтекает ли топливо, не перемерзли ли шланги, не забились ли воздухозаборники. Все было в порядке. Вертолет стоял, поблескивая облупившейся краской, и казался единственным островком нормальности в этом странном, слишком тихом месте.
Левин крутился вокруг приборов, пытаясь настроить георадар на ровную работу. Камень давал странные помехи — сигнал уходил вглубь, но вместо четкой картинки возвращался какой-то рябью, словно натыкался не на твердую породу, а на желе, которое колыхалось в такт неведомым ритмам.
— Алина Викторовна, — позвал он, когда начало темнеть. — Тут такое дело... Георадар показывает, что порода неоднородная. Очень неоднородная. Как будто... ну, как будто это не монолит, а слоеный пирог. Только слои не горизонтальные, а вертикальные. Идут колоннами вглубь.
Алина подошла, взглянула на экран. Действительно, на разрезе проступали вертикальные структуры, уходящие вниз насколько хватало разрешения прибора — а это было около ста пятидесяти метров.
— Что это может быть? — спросил Левин. — Заполненные трещины? Жилы другого состава?
— Не знаю, — честно ответила Алина. — Завтра начнем бурение. Посмотрим, что там внизу.
Она сидела у входа в свою палатку, укутавшись в спальник, и вела дневник. Писала от руки — ноутбук берегла для данных. Записывала впечатления, показания приборов, координаты.
«День первый. Плато. Координаты: 63°27' с.ш., 138°30' в.д. (приблизительно, GPS иногда сбоит). Высота над уровнем моря: 1240 метров. Температура воздуха: -7°C, ветер северо-западный, 5-7 м/с. Камень под ногами: +24°C. Аномалия: теплый камень при отрицательной температуре воздуха. Предварительная гипотеза: геотермальная активность. Но почему только здесь, на плато? За его пределами камень холодный. Проверить завтра на границе».
Бай сидел чуть поодаль, на большом валуне, который торчал у края лагеря, и смотрел на закат. Солнце здесь садилось долго, нехотя, окрашивая базальтовые колонны в кроваво-рыжий цвет. Тени становились длинными, тягучими, они выползали из-за скал и тянулись к лагерю, как щупальца гигантского спрута. Бай курил, стряхивая пепел на камень, и думал об отце.
— Бай, — окликнула его Алина. — Ты здесь уже был. Что нам ждать?
Он повернул к ней тяжелое лицо. Глаза у него были темные, почти черные, и в них сейчас не читалось ничего — ни страха, ни надежды, ни любопытства. Только глухая, усталая обреченность.
— Я здесь не был, — сказал он хрипло. Голос у него был низкий, прокуренный, с хрипотцой. — Я был рядом. Там, где туман. Отец ушел в туман. Я не пошел.
— И что случилось с отцом?
Бай помолчал. Провел пальцем по шраму на руке — тому самому, где не хватало ногтя. Травма была старая, но палец иногда ныл к непогоде. Сейчас ныл особенно сильно.
— Он умер. Но перед этим он улыбался. Три дня улыбался, даже когда мы его везли. Врачи сказали — инсульт. Но я видел его глаза. Он был не там. Он был... тут. — Бай ткнул пальцем в сторону плато, туда, где в сумерках уже почти не различался центр. — Он все время смотрел на эти скалы и улыбался. А когда я спрашивал, что он видит, он отвечал: «Там хорошо, сынок. Там мать ждет».
— Твоя мать умерла?
— Когда я родился. Отец один меня растил.
Алина хотела спросить еще, но ее отвлек крик Левина.
— Алина Викторовна! Идите сюда! Скорее! Это невероятно!
Георадар, подключенный к ноутбуку, показывал разрез грунта на максимальной глубине. Алина подбежала, вгляделась в экран. Под слоем камня, на глубине примерно ста метров, начиналась пустота. Огромная полость, занимающая, судя по развертке, почти весь диаметр плато — около трех километров в поперечнике. И в этой полости что-то двигалось. Сейсмодатчики, развернутые Левиным по периметру лагеря, фиксировали слабые, но отчетливые ритмичные колебания.
— Это... это пульс? — прошептал Левин. Голос его дрожал. — Там что, сердце бьется?
Алина вглядывалась в экран. Колебания шли с частотой примерно шестьдесят ударов в минуту. Ровно, как метроном. Нормальный пульс здорового человека в состоянии покоя.
— Этого не может быть, — сказала она вслух. Голос ее звучал ровно, спокойно — профессиональная привычка не поддаваться эмоциям. — Там ничего не может быть. На такой глубине, под базальтовым щитом... это технически невозможно.
— Приборы врут? — с надеждой спросил Левин.
— Приборы не врут. Я их сама калибровала перед вылетом.
Они замолчали. Где-то в темноте завыл ветер, но здесь, в лагере, было по-прежнему тихо. Слишком тихо.
— Ложитесь спать, — сказала Алина, отрываясь от экрана. — Завтра тяжелый день. Левин, выстави автоматическую запись сейсмодатчиков. Если что-то изменится — программа запишет.
Левин кивнул, но в глазах его стоял страх.
Этой ночью никто не спал хорошо.
Левину снилась Москва. Он шел по Ленинградскому проспекту, но проспект был пуст. Совершенно пуст — ни машин, ни людей, ни даже птиц. Асфальт потрескался, и из трещин росла трава, высокая, серая, как та, что они видели на подходе к плато (там, за границей, рос обычный мох и лишайник, но во сне трава была именно такой — серой, шелестящей, словно сделанной из проволоки). Из подворотни, где раньше был магазин «Продукты», вышел его отец. Левин не видел его пять лет — с тех пор, как родители развелись и отец уехал на Север. Отец был одет в тот самый синий костюм, в котором уходил на работу в последний раз — Левин помнил этот костюм, потому что мать долго не могла его выкинуть, все ждала, что отец вернется.
— Сынок, — сказал отец. Голос у него был ровный, спокойный, без интонаций. — Пойдем, я тебе кое-что покажу. Там, внизу, так красиво. Там все ответы.
И Левин пошел. Потому что не мог отказать. Потому что пять лет ждал этого момента, пять лет хотел спросить отца, почему он ушел, почему бросил их с матерью, где был все это время. Он шел за отцом по пустому проспекту, и серая трава хлестала по ногам, оставляя на джинсах мокрые следы. А потом проспект кончился, и начались скалы. Серые, базальтовые скалы, уходящие в небо, и между ними — проход, ведущий вниз, в темноту, из которой лился мягкий синий свет.
— Идем, — позвал отец, оборачиваясь. Лицо его было спокойно, но глаза... глаза были выбелены, как у тех, кто слишком долго смотрел на солнце. — Они ждут.
Левин проснулся от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к телу. Рядом, в палатке Соболева, тоже было неспокойно — пилот стонал во сне, бормотал что-то неразборчивое.
Соболеву снился полет. Он сидел за штурвалом истребителя — своего старого МиГ-29, на котором летал еще в Афгане. Но вокруг была не облачная высь, не синее небо, а каменные стены, уходящие в бесконечность. Он вел машину по каменному коридору, лавируя между выступами, и стены сужались, сужались, сжимались, и он понимал, что сейчас врежется, что крылья вот-вот заденут камень, но не мог остановиться — трос управления заклинило, скорость росла, стрелка альтиметра крутилась как бешеная. А в наушниках голос жены, Нины, умершей десять лет назад от рака, говорил: «Ну что же ты, Сережа? Давай, родной, еще чуть-чуть. Мы уже почти дома. Я пирожков напекла».
— Нина... — прошептал Соболев во сне. — Я не успел тогда... я не успел...
Алине снилась мать. Мать, которую она не помнила — та умерла, когда Алине было два года. Осталась только одна фотография: молодая женщина с рыжими волосами, такими же, как у самой Алины, в белом халате лаборанта, стоит у какого-то прибора и улыбается в объектив. Но во сне Алина видела мать ясно, до мельчайших подробностей: веснушки на носу, маленький шрам над левой бровью (откуда она знала про шрам?), тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями. Мать стояла в центре огромного зала, стены которого были сложены из кристаллов, прозрачных, как лед, но светящихся изнутри мягким синим светом. В глубине кристаллов угадывались лица — много лиц, мужских и женских, старых и молодых.
— Ты пришла, — сказала мать. Голос ее звучал, как музыка — тихо, красиво, завораживающе. — Я знала, что ты придешь. Мы так давно тебя ждем. Пойдем, я покажу тебе нашу работу.
Алина сделала шаг. Потом еще один. Кристаллы на стенах пульсировали в такт сердцебиению — тому самому, шестьдесят ударов в минуту, что записали сейсмодатчики.
— Что это за место? — спросила Алина. Голос ее звучал эхом, отражаясь от кристаллов, дробясь на тысячу отголосков.
— Это Хранилище, — ответила мать. — Мы храним здесь все сны. Все, что люди когда-либо видели. И все, что увидят. Каждую надежду, каждый страх, каждую мечту. Это бесценно.
— Кто — мы?
Мать улыбнулась той же улыбкой, что и на фотографии.
— Мы — это ты. И все, кто когда-либо приходил сюда. Мы — память человечества. Иди к нам. Здесь нет боли. Нет страха. Только покой.
Алина шагнула вперед и...
...очнулась от собственного крика. Она сидела в палатке, вся в поту, и сердце колотилось где-то в ушах. Рядом надрывалась рация.
— Алина Викторовна! — Костя пропал! Я проснулся, а его нет! И Соболев... Соболев сидит у входа и смотрит на плато. Он не отзывается! Я его тряс — он не реагирует!
Алина выскочила наружу, на ходу застегивая куртку. Светало. Серый, безжизненный рассвет заливал плато, делая камни похожими на старую, выцветшую фотографию. Соболев сидел на ящике с инструментами, уставившись невидящим взглядом в сторону центра плато, туда, где темнело то самое пятно — теперь оно было хорошо видно, метров пятьсот от лагеря. Губы пилота шевелились, но звука не было. Только беззвучный шепот.
Бай стоял рядом и тряс его за плечо. Безрезультатно. Голова Соболева моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы, но взгляд оставался прикованным к центру.
— Он там, — глухо сказал Бай, кивая на плато. — Его душа уже там. Тело пока здесь. Я такое видел. У отца так было. Три дня, пока мы везли его, он был здесь и не здесь. Смотрел в одну точку и улыбался.
— Где Костя? — крикнула Алина.
Бай мотнул головой в сторону центра.
— Пошел. Я видел следы. Они ведут туда. Он шел спокойно, не бежал. Как будто на прогулку вышел.
Алина посмотрела на камень. Действительно, цепочка следов вела от палатки Левина прямо в глубь плато, к центру. Следы были странные — ровные, спокойные, расстояние между шагами одинаковое, словно человек шел размеренным шагом, никуда не торопясь. Никаких признаков паники, бегства.
— Надо идти за ним, — сказала Алина.
— Не надо, — отрезал Бай. — Кто пошел — тот уже не вернется. Я видел. Мой отец тоже ушел. И улыбался. Если мы пойдем — мы тоже не вернемся. Это ловушка.
— Я не оставлю человека, — Алина сжала кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Мы за этим здесь. Мы ученые. Мы должны понять, что происходит. Если Костя там — мы обязаны его найти.
— Ученые, — Бай усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только горечь. — Вы думаете, это можно понять? Это нельзя понять. Это можно только принять. Или умереть. Я выбираю принять. Но идти туда — нет. Я не пойду.
— Тогда я пойду одна.
Алина развернулась и, не оглядываясь, пошла по следам Кости. Камень под ногами становился все теплее. Воздух — плотнее, тяжелее, его приходилось буквально проталкивать в легкие. И тишина — абсолютная, ватная, давящая на барабанные перепонки.
Она прошла метров сто, когда услышала сзади тяжелые шаги. Бай догнал ее, поравнялся, пошел рядом.
— Ты же не хотел идти, — сказала Алина, не оборачиваясь.
— Не хотел, — ответил Бай. — Но отец учил: женщину одну не бросай. Даже если она дура.
— Я не дура.
— Дура, — спокойно сказал Бай. — Умные люди сюда не ходят.
Они пошли дальше. Плато вокруг них медленно, но неуклонно менялось. Каменные плиты под ногами становились все более гладкими, полированными, словно их обрабатывали веками. И на них начали проступать узоры. Сначала едва заметные, как трещины, потом все отчетливее — спирали, круги, переплетающиеся линии, напоминающие нейронные связи.
— Петроглифы? — спросила Алина, останавливаясь. — Не может быть. Это базальт. На базальте так не вырезать.
— Это не вырезано, — сказал Бай. — Это проступает. Само.
Он опустился на корточки, провел рукой по узору. Линии были теплыми, чуть вибрировали под пальцами.
— Оно живое, — прошептал он. — Все здесь живое.
Они подняли головы и посмотрели вперед. До центра оставалось метров триста. Там, где камень менял цвет, переходя в ту самую черноту, что была видна с воздуха, уже мож
но было разглядеть детали. Это была не просто впадина. Это был вход.
Продолжение следует ....