Приехал. Дом разваливается потихоньку, мужской руки не чувствуя. Но двор живехонек. Держатся бабоньки на плаву. Старушонка какая-то с бельем возится - на веревку простыни нанизывает, халаты и... детские ползунки.
- Здрасте, - кричит Коля старушенке, а у самого язык к небу прилип. Больно знакомая старушка, маленькая, согнутая, и посадка головы знакомая...
- Мама!
Ни улыбки, ни вскрика. Голову этак наклонила, сухими губами по небритой щеке чиркнула.
- А покушать, сынок? Я уж соберу.
- Мама, ты что тут?
- Живу, что... квартиру в городе в наем сдаю, а здесь приживалкой. Да не кипятись, это я так: Таня - хорошая, хозяйственная, к себе строгая...\
- Строгая? А это - что?
- Что?
Николай на розовые ползунки указывают. Ползуночки махонькие, топорщатся на ветру, боятся Николая.
- Да ты что, Коленька, в уме? - у матери никогда никаких эмоций на сморщеном личике, а тут и глазки чуть не вывалились, - это ж дочки твоей штанишки!
- Какой дочки... сын у меня, мама! Умом ты тронулась, нет?
Вот тут и выяснилось, что с последнего свидания привезла Татьяна от Николая подарок, девчушку, бойкую, крикливую, очень уж скандальную Оксанку. А еще (Коленька, не взыщи) удалось и Лешку забрать, и как удалось, одному Богу ведомо, Таня все пороги обила, столько километров исходила по кабинетам ведомств, ни в сказке сказать, ни пером описать.
И маму к себе прибрала, потому что в городе с такой пенсией - смерть, и теперь их тут всего шестеро - трое баб, да трое ребятишек, и живут они - хлеб жуют, и Колю, между прочим, дожидаются исправно... А сеструха развлекается, и ни до чего ей дела нет...
- Мама, почему ты мне ничего не сказала? Почему ни строчечки в письме не чиркнула?
Молчание...
Какое же глупое, какое же дурное это бабское племя! И за что, спрашивается?
Когда увидел благоверную с тремя ребятами - сердце кровью зашлось, и в зобу дыхание сперло. На колени перед Татьяной упал, перед ней, перед двумя пацанятами, одна голова белая, другая - черненькая, а на руках Танькиных - Оксанка пузыри пускает...
- Прости меня, Таня...
- Да что ты на колени бухнулся, Коленька, поднимайся, не пугай детей...
Упрекать жену не было сил, да и какие упреки, когда вот, что делается!
И казалось - все, отмытарил свое Николай, и будет теперь Тане хорошим мужем, и ребятишкам - хорошим отцом... А в сердце свербит - живут скромно, и дом требует починки, и хлев протекает, и малым одежонка нужна, и того нехватка, и этого, и во всем нужда.
- Я на работу поеду, Танюша, - её волосы по его руке растеклись медовым покрывалом, а кожа всё так же пахнет ромашкой, карамелью и чистотой.
Таня привстала, за секунду до таких слов, счастливая, успокоенная, всепрощающая...
- Куда ты поедешь?
Он ей объяснял и так, и этак, кипятился, доказывал, просил, умолял, что не от прихоти семью покидает, надо семью оставить, ненадолго, года на два. Такая работа. Деньги, деньги, деньги... Хватит уже горбатиться, трое детей, и время другое...
А у Тани глаза такие, будто ударил её муж наотмашь.
- Что не так? Что ты смотришь на меня? Что мне тут, в этой деревне делать? Я - мужик. Я работать могу. Я человек.
Татьяна взвилась. За годы разлуки характер её закрутел, как пресное тесто, затвердел - не сомнешь.
- А ты знаешь, как мы тут без тебя? Да ты и знать не хочешь! И не нужна тебе семья, и я не нужна! Тебе болтаться, как г.... в проруби милее и интереснее, чем около жить, сволочь ты, ненавижу! Будь тот день проклят, когда с тобой повстречалась, все искалечил, испоганил, испачкал! Ты отца убил, а сам - такой же, весь в него!
И тогда помутился у Николая ум. И тогда он в первый и единственный раз ударил ее!
Таня ахнула. Примолкла.
Николай майку нацепил, в ботинки впрыгнул, дверью хлопнул и... нет Николая. Вот и вторая его вина перед женой любимой.
**
Так и жили. Он на севере, она на северозападе. Он за длинным долларом гоняется, она детей поднимает. Доход и сытость в этом доме были, а счастья нет. Володька и Лешка взрослели, вроде бы с папой, а вроде - и нет. Вроде бы Коля при жене был во время редких своих приездов, и ребята видели его, доброго, хозяйственного, сильного... А вроде - и нет. Пролетят два месяца, а Коля томится, тянет его дорога, и зовёт тайга. И там он забывается в работе, благодарно смыкая веки в конце ясного дня, в уверенности, что не зря прожил и этот день...
Отца убил, а так и не понял, что отцовское при нём осталось... И это было третьей виной перед Таней. И эту вину до сих пор Николаю не искупить.
Когда подступила к Коле неясная, коварная, грызливая болезнь, до последнего момента не верилось - как, почему, за что? Он ведь здоровый мужик, на нём пахать можно!
А болезнь въедалась в тело, плодилась в нем, разрасталась, множилась, делилась и пожирала без остатка. Всё, всё, что Коля так страстно, так педантично копил: это - Володьке на обзаведенье, это - Лешке, а это - Оксаночке - всё потратили, всё прибрали, всё раскидали по клиникам. Врачи попадались всякие: и талантливые, и отчаянные, и честные, и не очень.
Кто-то искренне желал помочь человеку, кто-то откровенно наживался и набивал карман свой, и порой не оставалось надежды, но без надежды жить совсем нельзя. И таня боролась за Колю, ни словом, ни попреком, ни взглядом ни унизив его.
Слово «ремиссия» звенела в ушах, как победа. Вымолила, выдернула Татьяна своего Колю из смертных лап. Да, силы уж были не те, но зато живой, и много лет еще проживет, и будет рядом, сколько положено. Правда, детки разлетелись из отчего дома, и мамы давно на кладбище покоятся... Но ведь не кончается на этом жизнь, правда? Еще ведь много ступенек суждено пройти этим двоим?
Коля полюбил тишину и тихую работу под отчей крышей. Все у него по полочкам, все у него в полном порядке, любо дорого глядеть. Таня под закат бабьей своей поры сварлива и ворчлива стала, то ей это не нравится. То ей другое в ус не уперлось. Тут новая беда - заревновала ко всем женщинам сразу, да за все года, и никак ей, дурочке, не доказать, что не было никого, кроме нее рядом, как бы она не ярилась. Так ведь не прошибёшь дурную бабу - пыжится, злится и плачет порой по ночам.
Коля на отдельной постели спит, и не знает, смеяться ли ему или плакать на пару. Но научился уже: переждет и такой ураган, ведь всякое бывало, что уж теперь...
Знает, что виноват. Знает, что и Таня виновата. И вообще, в беде всегда виноваты двое, как и в счастье общем. Надо смиряться, надо принимать ошибки и отпускать их на вольную волю. Лишь бы у детишек все было хорошо.
От угла в эту ночь не дуло. Жена, убедившись, что не напрасно купила новое одеяло,мирно спала в своей горенке. Коля, выкурив накануне тридесятую сигарету, подберев рукой голову, смотрел в потолок и думал, прислушиваясь к Таниному дыханию - а ведь не спит!
По полу прошлепали быстрые ноги жены.
- Пусти-ка, - забралась к Николаю на кровать.
- Замерзла таки под своим одеялом?
- Да нет, я забыла сказать: Оксанка звонила, послезавтра приедет. Так, наверное, надо встретить, да, всё-таки давно уже не приезжала, да?
Коля улыбается и соглашается, что и правда - давно. Перекати-поле - их младшая доченька. То на Ямал дернет, то в Крым... Не сидиться на месте - гены.
Таня удобно устраивается у Николая на руке, и волосы её рассыпаются, растекаются на подушке - никакие годы их не берут, скользкие, шелковые, прохладные...
За окнами, под фонарями, колышутся голые ветви, чётко расчерчивая квадраты рам на графические, абстрактные эскизы. Опять плачет метель и заметает двор поземкой.
В дальнем углу кухни, под раковиной, в малюсенькую дырочку, юркнула смешная ушастая полевка. У нее поставлена сложная задача: неслышно вскарабкаться по ножке стола, уцепиться за кисточку скатерти, пробраться к конфетнице и укатить из нее круглую конфету. Серебристая бумажка предательски зашуршит, и как бы сделать, чтобы она не шуршала?
Завтра хозяйка опять будет разоряться по поводу мышеловок...
Но это будет только завтра.
Конец
Анна Лебедева