Это не то, что случается вдруг. Вот в чём штука. Ты живёшь, живёшь, смотришь в потолок по ночам, думаешь: нет, всё нормально. А потом в один обычный вторник садишься рядом с женой на диван, она убирает телефон под бедро, и ты понимаешь, что это уже не первый раз.
Не второй и не третий.
Я вообще не слежу за людьми. Никогда не был таким. Зоя может рассказывать подруге что угодно по телефону, я встану, уйду на кухню, поставлю чайник. Не моё дело. Мы с ней так устроены: я не лезу, она не лезет. Двенадцать лет вместе, двое детей, ипотека до пятьдесят третьего года. Достаточно взрослые, чтобы понимать: у каждого есть своё.
Но телефон она убирала особенно. Не так, как когда пишет подруге что-нибудь смешное. Не так, как когда читает что-то, что её злит. Она убирала его быстро, почти не глядя на меня, и потом несколько секунд смотрела в телевизор. Слишком ровно. Слишком спокойно.
Я сидел рядом. Пил чай. Не сказал ничего.
Это был ноябрь. Холодный, серый, с мокрым снегом по утрам. Дочка уже спала, сын тоже. Мы смотрели какое-то кино, которое оба не смотрели, просто оно было включено. Фоновый шум. Зоя ела мандарин, кожура лежала в блюдце на столе, в комнате пахло кисловато-сладким. Всё как обычно. И всё как-то не так.
Я лёг в половине двенадцатого. Зоя сказала, что ещё посидит. Когда она пришла, я не спал, но притворился.
Ночью думал: может, показалось.
Не показалось.
Через неделю я заметил ещё раз. Мы готовились ко сну, она сидела на краю кровати, смотрела в телефон. Я вышел в туалет, вернулся, она уже лежала. Телефон лежал экраном вниз на тумбочке. Это в нашей спальне в порядке вещей, она всегда так кладёт. Но что-то было другим в том, как быстро она легла. Как будто успевала. Как будто ей нужно было успеть.
Я лёг, погасил свет.
Утром она встала в половине седьмого, раньше меня. Это тоже обычное дело, она всегда поднимается первой, будит детей, собирает их в школу. Я слышал сквозь полусон, как она ходит по кухне, как бубнит дочке про портфель. Встал в семь, пошёл на кухню. Зоя стояла у плиты, телефон лежал рядом с чайником.
Я налил воды. Зоя что-то сказала про то, что закончилась соль, надо купить. Я сказал, куплю. Сел пить кофе.
Телефон она взяла в руки минут через десять. Просто так, мельком. Но я смотрел. Видел, как она что-то открыла, потыкала, закрыла. Опустила телефон обратно.
Вот тогда я начал думать по-настоящему.
Понимаете, я работаю на заводе. Мастером смены, уже пять лет. Это работа, где надо видеть детали. Где если один станок даёт сбой на полпроцента, это потом выходит в брак на всю партию. Я привык замечать то, что другие пропускают. Не потому что я подозрительный. Просто профессия.
Я начал фиксировать.
Каждый вечер, около одиннадцати, Зоя проверяла телефон. Обязательно. Иногда прямо при мне, иногда в туалете, иногда в ванной. Потом убирала. И каждое утро, где-то между половиной седьмого и восемью, снова что-то делала с телефоном. Одно действие. Недолго.
Две-три минуты. Не больше.
Я не сразу понял, что это удаление и добавление. До этого я дошёл позже.
А тогда я просто думал: что это. Переписка, которую она чистит? Звонки? Но зачем удалять что-то каждый вечер и снова добавлять утром. Это нелогично. Это не так работает.
Если хочешь скрыть переписку, ты её удаляешь. Всё. Зачем возвращать?
Ответ мне не нравился с самого начала. Но я его ещё не формулировал.
В конце ноября к нам на воскресный обед приехал Виктор. Он всегда приезжает в воскресенье, уже года три, наверное. Двоюродный брат мой, на четыре года старше, разведён, живёт один в соседнем районе. Мы с ним нормально, без особой близости, но и без напряжения. Встречаемся раз в неделю за столом, он привозит торт или что-нибудь к чаю, дети его любят, Зоя кормит. Всё чинно.
Он пришёл в час, как обычно. Позвонил снизу из домофона, я открыл, он поднялся с тортом в бумажном пакете и бутылкой кваса.
— Ну как вы, — сказал он с порога.
— Нормально, — сказал я. — Раздевайся.
Зоя вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.
— Витя, привет. Всё готово, садитесь.
Она улыбнулась. Обычная улыбка. Я смотрел на неё секунды три, не больше, потом пошёл за стол.
Ели жаркое, пили компот из вишни, который Зоя закрыла ещё летом. Виктор рассказывал что-то про работу, про то, что хотят переводить их контору в новый офис. Дети вертелись. Всё как всегда.
Зоя встала убрать тарелки. Я поднялся помочь. Мы стояли у раковины рядом, она мыла, я сушил.
— Витя похудел, — сказала она негромко.
— Ага.
— Нервничает, наверное. Из-за переезда.
Я посмотрел на неё. Она мыла тарелку.
— Ты откуда знаешь про переезд? Он только что рассказал.
— Ну так он рассказал.
— Ты сказала «нервничает». Как будто знаешь, что он нервничает.
Она повернулась. Посмотрела на меня с лёгким удивлением.
— Глеб, это видно просто. Похудел, под глазами тени.
— А, — сказал я.
И опять подумал: может, показалось.
Декабрь начался с морозов. Рано, злобно, так что трубы в подъезде чуть не лопнули. Я ездил к соседу снизу договариваться насчёт сантехника, мы с ним потом стояли на лестничной клетке, курили, говорили ни о чём.
— Как жена? — спросил сосед. Он спрашивает это каждый раз, у него манера такая.
— Нормально, — сказал я.
Пришёл домой. Зоя была на кухне, что-то резала для ужина. Телефон лежал на столе рядом.
Я разделся, прошёл мимо, налил воды. Зоя спросила, договорился ли насчёт сантехника. Я сказал, что да, придёт в пятницу.
Потом я сел к столу. Просто так, как будто устал. А телефон лежал в полуметре от меня.
Я не взял его. Я не такой человек. Но смотрел.
Экран чёрный. Ничего не видно.
Зоя поставила сковороду.
— Глеб, хлеб в хлебнице, возьмёшь?
— Возьму.
Я встал. Взял хлеб. Поставил на стол.
И тогда я принял решение. Не истерическое, не резкое. Просто тихое, взрослое решение: я буду смотреть. Внимательно. Столько, сколько нужно.
Не потому что хотел поймать её на чём-то. Нет. Просто потому что не умею жить рядом с вопросом, на который нет ответа. Не умею, и всё.
Первые несколько дней я просто привыкал к ритму. Учился замечать точнее. Одиннадцать вечера, плюс-минус двадцать минут: телефон, несколько касаний, убрать. Утром: встать, чайник, телефон, несколько касаний, убрать. Всё.
Я не пытался заглянуть через плечо. Не тот угол. Не та дистанция. Она не дала бы.
Но я начал думать про то, зачем вообще удалять что-то на ночь. И понял: есть только один сценарий, при котором это имеет смысл. Контакт. Ты удаляешь контакт, чтобы его не было видно в списке звонков или сообщений. Утром добавляешь обратно, потому что он нужен. Потому что переписка продолжается.
Это была простая логика. Холодная.
Я лежал ночью рядом с Зоей и смотрел в потолок. За окном выл ветер, в батарее что-то щёлкало. Зоя дышала ровно, спала. Я думал: двенадцать лет. Двое детей. Чёртова ипотека. И что.
Потом поворачивался на бок и думал: может, я схожу с ума.
Под Новый год у нас был корпоратив на заводе. Я вернулся домой в половине двенадцатого, слегка выпивший. Зоя была ещё не спала, сидела на кухне с чашкой чая, что-то смотрела в телефон.
Она подняла голову.
— Ну как, нормально сходил?
— Нормально. Рябов пел под гитару.
— Опять?
— Опять.
Она засмеялась. Я разулся, прошёл, сел напротив. Налил себе воды.
— Зой.
— Что?
— Ничего. Устал просто.
Она посмотрела на меня. Долго, как-то особенно.
— Ты последнее время странный, — сказала она.
— Странный?
— Тихий. Не злой, нет. Просто тихий. Думаешь о чём-то.
Я взял стакан.
— Работа, — сказал я.
— Ладно, — сказала она. И убрала телефон.
Вот что меня каждый раз останавливало: не было ничего конкретного. Ни запаха чужих духов, ни поздних возвращений, ни странных расходов. Зоя была дома. Зоя готовила, ругалась с детьми из-за уроков, смотрела свои сериалы. Всё на месте.
Кроме этого.
Я позвонил другу, Пашке. Мы с ним со школы, он живёт в другом городе, но созваниваемся. Просто поболтать. Я не собирался ни о чём рассказывать.
Но он спросил:
— Ты чего такой?
— Нормально я.
— Глеб. Я тебя двадцать лет знаю.
Я помолчал.
— Пашк, ты вот если бы заметил что-то странное. В поведении. Не явное, просто... странное. Ты бы что сделал?
— Смотря что.
— Ну вот просто. Мелочь. Ничего конкретного.
Он помолчал.
— Я бы спросил.
— Просто так и спросил?
— Ну да.
— А если она скажет, что ничего нет?
— Значит, поверил бы или не поверил. Но спросил.
Я смотрел в окно. На улице было темно, фонарь качался от ветра.
— Ладно, — сказал я.
— Что «ладно»?
— Ничего. Потом расскажу.
Я не спросил. Не тогда.
Потому что знал: если спрошу, она скажет, что всё нормально. Или скажет, что ничего нет, и это тоже будет правдой. Или не правдой. И я всё равно не буду знать. А знать мне нужно было точно.
Я человек, который не умеет жить с полуинформацией. Это мой, наверное, главный недостаток. Мне надо до конца.
В январе случилась первая зацепка.
Мы с Зоей поссорились. Из-за какой-то ерунды, уже не помню точно, из-за денег, кажется. Я сказал что-то лишнее, она ушла в спальню. Я остался на кухне, потом пошёл извиняться, мы помирились, ну как помирились, перестали разговаривать колючо, это и есть наше примирение.
Вечером она легла спать раньше обычного. В половине десятого. Сослалась на голову.
Я сидел в зале, смотрел какую-то передачу. В одиннадцать встал, пошёл в туалет, возвращался мимо спальни, дверь была чуть приоткрыта. В темноте.
И я услышал звук уведомления. Тихий, приглушённый. Она не спала.
Я остановился у двери. Стоял, наверное, секунд десять. Потом пошёл в зал.
Это был не звонок. Это было сообщение. Ночью. В одиннадцать.
Я сел на диван. Передача шла, но я уже не видел, что там.
Зоя вышла из спальни в половине двенадцатого. Сказала, что не спится, налила себе воды.
— Ты бы ложился, — сказала она.
— Щас.
Она ушла обратно.
Я ещё сидел минут двадцать. Потом лёг.
И вот тогда я решил: мне нужно увидеть имя.
Не переписку. Не доказательства. Просто имя. Один раз. Увидеть, чей это контакт, который живёт в её телефоне только днём, а на ночь исчезает.
Это казалось мне минимальным. Достаточным. Я придумаю остальное сам.
Проблема была простая: как увидеть. Она держала телефон при себе. Уходила с ним в ванную. Брала с собой на кухню. Ни разу не оставляла на виду больше чем на минуту-две.
Я думал об этом несколько дней. Просто думал, пока ехал на работу, пока стоял у станка, пока курил с мужиками в курилке.
И придумал.
Не хитрость, ничего такого. Просто наблюдение. Утром она добавляет контакт. Утром она занята детьми. У неё две руки, двое детей, завтрак на плите и пять минут, чтобы найти дочкины колготки. В этом хаосе телефон иногда лежит на столе. Одна минута без присмотра.
Мне нужна была одна минута.
Я начал специально задерживаться утром. Придумывал поводы не уходить сразу. Нашёл куртку в химчистку, которую надо сдать. Нашёл квитанцию, которую искал. Просто ходил по квартире, тянул время.
Зоя смотрела на меня иногда с удивлением: ты чего не ушёл ещё? Я говорил: да вот, никак. Она не спрашивала больше.
Прошло две недели.
И в середине января, обычным четвергом, это случилось.
Зоя понесла дочке бутерброд в комнату. Сын торчал в ванной. Телефон лежал на кухонном столе рядом с чайником.
Я стоял у окна с кофе. До выхода на работу оставалось двадцать минут. За окном рассветало, серый свет падал в кухню, на линолеум, на стол.
Я подошёл.
Телефон лежал экраном вверх. Экран не погас ещё. Она только что что-то делала.
Я увидел список контактов. Она только что добавила кого-то. Последний добавленный был вверху.
Одно имя.
Я прочитал его. Один раз. Прочитал и отошёл обратно к окну.
В коридоре загрохотало: сын вылез из ванной, что-то уронил, заорал. Зоя вышла из комнаты дочки. Телефон она взяла с собой, не глядя на меня.
Я допил кофе. Ополоснул кружку. Оделся.
Вышел на улицу. Мороз. Пар изо рта.
Виктор.
Имя было: Виктор.
Я шёл к машине и думал: ну вот. Вот оно.
Виктор. Мой двоюродный брат, который каждое воскресенье приходит к нам на обед с тортом и квасом. Который сидит за нашим столом, ест жаркое, разговаривает с моими детьми.
Я завёл машину. Сидел пять минут, не трогался с места. Потом поехал.
На работе я был в порядке. Ну или почти в порядке. Я хорошо умею держать лицо, это одно из моих качеств, которое не всегда идёт мне на пользу. Провёл планёрку, проверил смену, сделал всё, что надо. Мужики ничего не заметили.
В обед я сидел в бытовке с кружкой чая и думал.
Виктор.
Значит, это не посторонний. Это человек, которого я знаю с детства. Которого сам приглашал за свой стол. Которому Зоя накрывала тарелку и спрашивала, добавить ли ещё. Я вспоминал их вместе за столом и пытался увидеть что-то другое, то, что пропустил. Взгляды. Прикосновения. Паузы.
Ничего конкретного не всплывало.
Но Зоя знала, что он нервничает из-за переезда. До того, как он рассказал.
Я взял телефон и нашёл Виктора в своих контактах. Смотрел на его имя секунд тридцать. Потом убрал.
Позвонил ему — не позвонил.
Домой вернулся в обычное время. Зоя была на кухне, дети делали уроки. Запах жареного лука. Всё как всегда.
— Ужин через полчаса, — сказала она.
— Хорошо.
Я разделся, прошёл в зал, сел. Дочка вышла из своей комнаты, потащила меня смотреть что-то нарисованное. Я смотрел. Говорил, что хорошо. Она убежала.
За ужином Зоя рассказывала про соседку с третьего этажа, которая что-то опять устроила в лифте. Дети хихикали. Я ел и кивал.
Потом мыли посуду. Стояли рядом, как обычно.
— Что-то ты молчишь, — сказала она.
— Устал.
— Что-то случилось на работе?
— Нет.
Она помолчала. Вытерла руки.
— Ладно.
Ночью я лежал и думал про воскресенье. Виктор придёт в воскресенье. Придёт, как всегда, в час. Позвонит в домофон. Поднимется с тортом.
Я представлял, как открываю ему дверь. Как смотрю на него.
И что.
Вот это «и что» не давало мне спать.
Потому что одно дело: увидеть имя в телефоне жены. Другое дело: знать, что это значит. Между этим был огромный зазор. Переписка могла быть чем угодно. Рабочим вопросом. Поздравлением. Разговором ни о чём.
Но тогда зачем удалять на ночь.
Я переворачивался с бока на бок. Зоя спала тихо, дышала ровно. Я смотрел на её затылок в темноте.
В четверг вечером я позвонил Пашке.
— Ну, — сказал он сразу. — Рассказывай.
— Откуда ты знаешь, что есть что рассказывать?
— Глеб.
Я вышел на балкон. Мороз, ноябрь ещё не отпустил. Стоял, смотрел на двор.
— Она переписывается с Витькой, — сказал я.
Пашка помолчал.
— С Виктором твоим? Братом?
— Двоюродным.
— Ты точно знаешь?
— Я видел имя в телефоне.
Ещё пауза. Длиннее.
— Глеб, это может быть что угодно.
— Она удаляет его на ночь и добавляет утром. Уже больше двух месяцев.
На этот раз Пашка молчал долго.
— Ты... поговорил с ней?
— Нет.
— Почему?
— Потому что хочу сначала понять, что происходит.
— Ты хочешь поймать их.
Я не ответил. Потому что это было правдой, только звучало не так.
— Послушай, — сказал Пашка. — Не надо устраивать засады. Это хуже. Это потом не забывается ни одной стороной.
— А что надо?
— Поговори с ней. Просто скажи, что видел имя.
— И она скажет, что это ерунда. И что мне тогда делать.
— Тогда будешь думать дальше. Но хотя бы честно.
Я смотрел на фонарь внизу. Снег мело поземкой.
— Посмотрим, — сказал я.
— Глеб.
— Что.
— Не тяни долго. Это тебя съедает.
Я не ответил. Попрощался и зашёл в тепло.
Пашка был прав. Съедало. Но я ещё не был готов.
Воскресенье пришло, как приходит всё неотвратимое. Солнечное, с хрустящим снегом за окном. Зоя с утра готовила, я помогал, чистил картошку. Дети ныли из-за чего-то своего. Всё как обычно.
В час позвонил домофон.
Я нажал на открытие. Встал у двери. Слышал, как едет лифт.
Виктор вошёл в красном шарфе, с пакетом. Запах морозного воздуха с ним вместе.
— Привет, Глеб.
— Привет.
Мы пожали руки. Я смотрел на него. Сорок два года, виски чуть тронуты сединой, под глазами действительно тени, как Зоя говорила. Виктор мой брат, мы похожи немного, одна кость, это всегда было заметно.
— Проходи, — сказал я.
За обедом я молчал больше обычного. Виктор рассказывал про переезд офиса, что всё же решили, переезжают в феврале. Зоя спрашивала, куда именно. Виктор отвечал. Дети ели.
Я слушал, как они разговаривают. Нормально. Ровно. Без лишних пауз, без взглядов, которые длятся на секунду дольше нужного. Ничего такого.
Мне от этого не стало легче.
После обеда мужчины вышли на балкон. Виктор курит, я нет, но вышел за компанию. Он закурил, я смотрел на двор.
— Ты как, нормально? — спросил он.
— Нормально.
— Что-то ты... не знаю. Задумчивый.
— Работа.
Он кивнул. Затянулся. Снег блестел внизу, яркий был день, жмурился.
— У тебя с Зоей всё ладно?
Я повернулся к нему.
— Это почему ты спрашиваешь?
Он пожал плечами.
— Ну так. Смотрю, вы оба сегодня тихие.
Я смотрел на него ещё секунду. Потом повернулся обратно к двору.
— Всё ладно.
Он докурил. Мы зашли пить чай.
Зоя разливала чай, нарезала торт. Дочка тащила Виктора смотреть что-то на планшете. Он шёл, смеялся. Обычный семейный воскресный день. Я сидел за столом и думал: ну вот. Смотри. Ничего нет. Ты придумал.
Но ночью снова вспоминал: она удаляет его на ночь. Каждую ночь.
В понедельник я не выдержал.
Зоя уложила детей, я был на кухне. Она пришла налить воды. Я сидел за столом с кружкой.
— Зой.
— Что?
— Сядь.
Она посмотрела на меня. Что-то в моём голосе было, наверное, потому что она не сказала «я устала» или «да что такое», а просто тихо села напротив.
Я смотрел на кружку.
— Ты переписываешься с Виктором?
Тишина.
Не истеричная, не такая, где слышно, как человек лихорадочно думает, что сказать. Просто тишина. Зоя сидела ровно, смотрела на меня.
— Откуда ты знаешь?
Вот так. Не «с чего ты взял», не «ты что, следишь за мной». Просто «откуда ты знаешь».
Я почувствовал, как что-то холодное проходит по затылку.
— Я видел его имя у тебя в телефоне.
Она кивнула. Один раз, медленно.
— Как давно?
— Недели две. А делает это ты — давно.
Она сложила руки на столе. Смотрела на свои пальцы. Долго молчала. Потом подняла голову.
— Глеб, это не то, что ты думаешь.
Обычная фраза. Самая обычная. Её говорят в любой ситуации.
— Тогда объясни.
— Я не могу сейчас.
— Зоя.
— Не сейчас. — Она встала. — Дай мне пару дней.
Я смотрел на неё.
— Пару дней.
— Да. Пожалуйста.
Она ушла в спальню. Тихо закрыла дверь.
Я остался за столом. Чай в кружке уже остыл. Где-то в доме напротив горело окно, жёлтое, уютное. Чужая жизнь.
Два дня.
Я дал ей два дня.
Это были странные два дня. Мы жили как обычно: завтрак, дети, работа, ужин. Говорили про бытовое. Она не избегала меня, и я не избегал её. Просто вот это висело между нами, как запах после грозы: гроза ушла, а воздух ещё заряженный.
Я думал: или она скажет сама, или я потребую. Одно из двух.
На третье утро, в среду, она сказала за завтраком:
— Вечером поговорим. Дети лягут, и поговорим.
Я посмотрел на неё.
— Хорошо.
Весь день на работе я думал, что она скажет. Выстраивал варианты. Роман. Давно. Не знает, как сказать. Или другой вариант: просто дружба, но такая, которую она почему-то скрывала. Зачем скрывать. Ответа не было.
Вернулся домой в шесть. Ужин, дети, уроки, телевизор, спать. Всё тянулось медленно, как кисель. Дочка долго не засыпала, звала то пить, то укрыть. Я сидел в зале и слышал, как Зоя ходит в детскую.
В половине десятого стало тихо.
Зоя пришла на кухню. Я уже сидел там с чаем. Она налила себе, села напротив.
Долго не начинала.
За окном был мороз, стекло слегка запотело снизу, фонарь на улице светил в ночь.
— Виктор попросил меня помочь, — сказала она. — Ещё осенью.
Я ждал.
— Он хотел сделать тебе подарок. На день рождения.
Я смотрел на неё.
— Подарок.
— Да. — Она подняла голову. — Ты в сентябре говорил, что хочешь поехать на рыбалку на Волгу. Помнишь? Что давно не был, что Валерка звал, что надо бы. Виктор слышал. Он решил тебе организовать поездку — домик, снасти, всё. Попросил меня помочь с деталями, потому что сам не знает, что тебе нужно. Что ты любишь, как ты хочешь. Мы переписывались об этом.
Тишина.
— И поэтому ты удаляла его на ночь.
— Потому что ты мог увидеть. Ты иногда смотришь в мой телефон, когда фотографию ищешь, или когда свой не можешь найти. Я боялась, что увидишь раньше времени. А день рождения у тебя в марте.
Я сидел.
Она смотрела на меня ровно. Не с облегчением, не с виноватым видом. Просто смотрела.
— Ты могла сказать, — выговорил я.
— Я могла. Но это испортило бы сюрприз. И... — Она помолчала. — Я не думала, что ты так заметишь. Я правда не думала, Глеб.
Я встал. Подошёл к окну. Смотрел во двор.
Рыбалка. Виктор. Домик на Волге.
Я стоял и чувствовал что-то странное. Не облегчение. Не радость. Что-то с привкусом горечи, хотя причины для горечи, казалось бы, не было.
— Покажи переписку, — сказал я. Не оборачиваясь.
За спиной шуршание. Потом она подошла, встала рядом. Протянула телефон.
Я взял.
Читал молча. Минуты три, наверное.
Там была переписка про поездку. Виктор уточнял, какие снасти я предпочитаю, спиннинг или нет. Зоя отвечала. Виктор спрашивал про даты, она говорила, когда мне лучше. Он скидывал ссылки на домики, она выбирала. Ничего лишнего. Никакого подтекста.
Я вернул телефон.
Она стояла рядом. Ждала.
Я смотрел в окно ещё немного. Потом сказал, не оборачиваясь:
— Я две недели думал, что ты изменяешь мне с Виктором.
Долгая пауза.
— Знаю, — сказала она тихо.
— Ты знаешь?
— Я поняла, когда ты спросил. И раньше немного чувствовала, что ты что-то замечаешь, что ты напряжённый. Но не думала, что ты придёшь к такому выводу.
Я наконец повернулся.
— К какому же выводу я должен был прийти, Зоя?
Она смотрела на меня. Не отводила взгляд.
— Ни к какому. Я должна была сразу сказать: не лезь, это сюрприз. Без объяснений. Я просто не сообразила.
Я смотрел на неё.
Двенадцать лет. Она стояла под лампой на кухне, усталая, в домашней кофте, волосы чуть растрёпаны. Смотрела на меня без защиты, без слёз, без истерики. Просто стояла.
Я мог сейчас сказать что-то злое. Что-то про то, каково это было. Две недели, ночи, завод, мороз, Пашка, мой двоюродный брат за столом. Мог. Имел право.
Но что-то мешало.
Потому что всё это было правдой. И потому что я всё ещё стоял на кухне с женщиной, которую знаю двенадцать лет, и она стояла напротив, и это тоже было правдой.
Я сел обратно. Взял кружку. Чай уже совсем остыл.
— Иди сюда, — сказал я.
Она подошла, села рядом. Плечо к плечу.
— Извини, — сказала она.
— Ты уже сказала.
— Нет, не сказала ещё.
Я промолчал.
Она взяла мою руку. Просто так, положила свою сверху.
— Я не думала, что ты так будешь думать. Что ты можешь так думать. Это моя ошибка. Если бы я знала.
— Ты не знала?
Маленькая пауза.
— Ты никогда не говоришь, что думаешь. Ты молчишь. Я привыкла, что ты молчишь, и всё нормально.
Я смотрел на стол.
— А тут не нормально было.
— Вижу теперь.
Мы сидели долго. Чай так и стоял нетронутым, совсем холодный.
За окном ветер стих. Тихо, как бывает глубокой зимней ночью, когда всё вокруг застыло и даже машины не ездят. Фонарь светил ровно, без раскачки.
Зоя убрала руку, встала, поставила чайник. Не спрашивала, хочу ли я. Просто поставила.
Я сидел и думал про то, что не ей надо было объяснять, а мне. Что я отмолчался месяц и сам накрутил себя до такого, что видел измену там, где был торт и домик на Волге. Это была неудобная мысль. Но честная.
— Он сколько потратил? — спросил я.
— Что?
— Витька. На поездку.
— Я не спрашивала.
— Надо было спросить. Я верну.
— Глеб, это же подарок.
— Верну всё равно.
Зоя поставила передо мной свежий чай. Горячий, с паром. Запах смородины.
— Ладно, — сказала она. — Но не сразу.
— Почему?
— Потому что сначала поедешь на рыбалку. А потом скажем, что я проговорилась. И что мы вместе выбирали. Витька не обидится.
Я посмотрел на неё.
— Ты уже продумала.
— Пока ты молчал последние две недели, у меня было время подумать.
Она чуть улыбнулась, краем рта. Устало. Но всё-таки улыбнулась.
Я взял кружку.
Там была ещё одна вещь, о которой я не сказал ей той ночью. Скажу сейчас, раз уж рассказываю всё.
В сентябре, когда я говорил про рыбалку, Виктор был у нас. Это было как раз воскресенье, обед. Я сидел за столом и говорил, что надо бы съездить, что Валерка звал, что сто лет не был на реке. Зоя тогда сказала: ну так езжай. Я сказал: да когда. Она сказала: найди время. Виктор молчал.
А потом, через неделю, начал этот ритуал с телефоном.
Я понял это только сейчас, сидя с кружкой на кухне. Понял, что Виктор услышал меня в тот сентябрьский день и решил сделать что-то. Не потому что ему нечего делать. А потому что так устроен. Он из тех людей, которые не говорят «давай как-нибудь встретимся» и потом забывают. Он из тех, кто молча делает.
Мы с ним не так уж похожи, как я думал.
Или слишком похожи. Я тоже молчу. Только в другую сторону.
В пятницу вечером я позвонил Виктору.
— Витёк.
— О, Глеб. Что случилось?
— Ничего. Как ты.
— Нормально. Переезд вот завтра, всё горит, но справимся.
— Слушай, — сказал я. — Спасибо тебе.
Пауза.
— За что это?
— Зоя проговорилась про поездку.
Долгая тишина. Потом он засмеялся. Не громко, тихо.
— Эта женщина, — сказал он. — Я же просил держать в тайне.
— Ну не удержала.
— Ты рад?
Я посмотрел в окно. На улице шёл снег, мягкий, февральский.
— Рад, — сказал я. — Рад, что это ты.
— Что значит «рад, что это ты»?
— Ничего. Просто рад.
Виктор помолчал. Наверное, понял что-то. Или не понял, но почувствовал.
— Ты нормально? — спросил он.
— Да. Ты когда в следующее воскресенье?
— Как обычно, в час.
— Приезжай.
Я повесил трубку.
Зоя вышла из спальни, остановилась в дверях.
— Виктора?
— Да.
— И?
— Нормально.
Она постояла. Потом подошла, встала у окна рядом.
Снег шёл тихо, крупными хлопьями. Двор был белый, чистый, без следов, только фонарь светил жёлтым через снегопад.
Я достал телефон. Открыл список контактов. Нашёл Виктора. Смотрел на его имя.
Зоя смотрела в окно.
— Ты чего? — спросила она.
— Думаю.
— О чём?
— Что надо было спросить тебя раньше. В ноябре ещё.
Она не ответила сразу. Стояла, смотрела на снег.
— Да, — сказала наконец. — Надо было.
— И ты надо было сразу сказать: не лезь, сюрприз.
— Тоже надо было.
Мы помолчали.
— Будем умнее в следующий раз, — сказал я.
— Будем.
Я убрал телефон. Снег за окном шёл и шёл, и в этом была какая-то правильность: после долгого мороза снег стал мягким, февральским, таким, которым дышится по-другому.
Следующее воскресенье. Виктор пришёл в час, как обычно. Красный шарф, пакет, запах мороза. Я открыл ему дверь.
— Привет.
— Привет.
Мы пожали руки. Я его не отпустил сразу, на секунду задержал.
— Спасибо.
Он посмотрел на меня. Понял.
— Да ладно, — сказал он. — Езди потом, расскажешь.
— Расскажу.
Зоя выглянула из кухни.
— Витя, раздевайся. Всё на столе.
— Иду, иду.
За обедом говорили про переезд, который прошёл, слава богу. Дети шумели. Зоя нарезала хлеб. Виктор рассказывал про новый офис.
Я ел и слушал, и думал о том, что вот оно всё. Вот стол, вот люди за ним, вот двор за окном, снег уже подтаял немного, по карнизу капало. Всё, что я чуть было не разрушил своим молчанием и подозрением.
Не разрушил.
Вечером, когда Виктор ушёл и дети легли, мы с Зоей мыли посуду. Плечо к плечу, она мыла, я сушил. Пахло моющим средством, горячей водой. За окном совсем стемнело.
Зоя передала мне тарелку.
— Чего молчишь?
— Думаю.
— Опять?
— Последний раз.
Она хмыкнула.
Я взял тарелку. Вытер. Поставил.
— Зой.
— Что.
— Ты знаешь, что можешь говорить мне.
Она остановилась. Посмотрела на меня.
— Что говорить?
— Что угодно. Ну то есть. Я же... не спрашиваю. Привычка. Но ты можешь говорить.
Она смотрела на меня секунды три. Потом улыбнулась, по-настоящему, без усталости.
— Знаю, — сказала она. — Ты тоже можешь.
Я кивнул.
Она передала следующую тарелку.
За окном была ночь. Снег кончился. Небо расчистилось, и первый раз за долгое время я увидел звёзды, чёткие, холодные, настоящие.
Тарелки стояли в сушилке ровными рядами.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!