Знаешь, есть такие моменты, когда ты слышишь
звук и понимаешь, что жизнь только что разделилась на «до» и «после». У
меня это был щелчок замка. Входная дверь открылась в половине второго
ночи, и я лежал в темноте с открытыми глазами, слушал, как она снимает
туфли в прихожей. Одну. Потом вторую. Тихо, аккуратно, на цыпочках.
Пахло её духами, но под ними было что-то чужое, терпкое, табачное. Она
не курит. И я не курю. И никто из наших друзей не курит.
Я не пошевелился. Лежал и считал её шаги по
коридору. Восемь до ванной. Шум воды. Долго, минут пятнадцать. Потом она
скользнула под одеяло, холодная, пахнущая нашим мылом, и я
почувствовал, как матрас чуть прогнулся с её стороны. Она повернулась
спиной.
Меня зовут Андрей, мне тридцать семь. Точнее,
тогда было тридцать пять, но это не так уж важно. Важно другое. Я
пролежал до утра, не сомкнув глаз, и за эти часы в голове не было ни
одной связной мысли. Просто белый шум и стук сердца где-то в горле. Как
будто внутри кто-то переключил тумблер, и всё, что я знал о своей жизни,
о своей семье, о своих отношениях, перестало быть правдой.
Но я забегаю вперёд. Давай по порядку.
С Леной мы познакомились, когда мне было
двадцать шесть. Обычная история из жизни, ничего кинематографичного.
Общие друзья, шашлыки на даче у Серёги, она смеялась так, что у меня
внутри что-то переворачивалось. Невысокая, русые волосы, ямочки на
щеках. Глаза серые, но когда она злилась, они становились почти
зелёными. Я потом специально её подначивал иногда, чтобы увидеть этот
цвет.
Она работала администратором в стоматологии,
я был инженером на заводе. Не олигархи, мягко говоря. Съёмная однушка
на окраине, потом ипотека на двушку, потом ремонт своими руками, потом
Мишка родился. Сыну тогда было четыре. Четыре года, белобрысый,
шепелявит, называл меня «папка» с ударением на последний слог. ПапкА.
Как будто я рюкзак. Я от этого таял каждый раз.
Вот вам картина маслом. Семейная история как
у миллионов. Нормальная. Обычная. Без скандалов, без битой посуды. Мы
не ругались. Вот в чём штука. Мы вообще почти не ругались. Я потом
думал, может, это и было проблемой. Когда люди не ругаются, это не
всегда значит, что всё хорошо. Иногда это значит, что кому-то уже всё
равно.
Первый звоночек я пропустил. Или не пропустил, а решил не заметить. Это было примерно за полгода до той ночи с замком.
Лена стала задерживаться на работе. Ну,
бывает. Стоматология, запись, пациенты. Я не из тех мужиков, которые
жену к батарее приковывают. Она звонила, говорила «задержусь», я говорил
«ладно», разогревал ужин, кормил Мишку, укладывал. Рутина.
Но потом она стала закрывать телефон. Не то
чтобы прятать, нет. Просто раньше он лежал на столе экраном вверх, а тут
она начала класть его экраном вниз. Или уносить с собой в ванную.
Мелочь, да? Мелочь. Я даже не думал ни о какой измене. Честно. Мне это в
голову не приходило. Мы же были нормальной парой. У нас сын, ипотека,
планы на лето. Какая измена?
Второй звоночек был смешнее. Она начала
ходить в спортзал. Лена, которая за восемь лет совместной жизни ни разу
не была в спортзале. Которая говорила «мой спорт — это донести пакеты из
магазина». И вдруг абонемент, леггинсы, кроссовки, протеиновый коктейль
в шейкере. Я даже обрадовался. Подумал, ну, здорово, человек за собой
следит. Купил ей спортивную сумку, розовую, она любила розовый. Она
поблагодарила как-то рассеянно, чмокнула в щёку. Сумку эту я потом ни
разу не видел в прихожей, кстати. Она с ней не ходила.
Третий звоночек. Вот тут стало труднее не
замечать. Мы перестали... ну, ты понимаешь. Близости не было. Совсем. Я
подкатывал, она уворачивалась. Говорила «устала», «голова», «Мишка
только уснул, не хочу шуметь». Неделя, другая, месяц. Я сначала обижался
молча, потом привык. Потом перестал пытаться. Вот это «перестал
пытаться» было, пожалуй, самым страшным. Потому что когда ты перестаёшь
пытаться, ты начинаешь привыкать к тому, что вы уже не пара. Вы соседи
по квартире с общим ребёнком.
И вот та ночь. Половина второго. Щелчок замка.
Утром я встал как обычно. Сварил кофе.
Пожарил яичницу Мишке, порезал хлеб, достал масло из холодильника. Лена
вышла на кухню в халате, волосы собраны в хвост, лицо немного помятое.
— Доброе утро, — сказала она и села за стол.
— Доброе, — ответил я и поставил перед ней чашку.
Кофе. Чёрный, без сахара, как она любит. Я
делал это каждое утро. Восемь лет. Тысячи чашек. Интересно, она
когда-нибудь задумывалась об этом?
— Ты вчера поздно пришла, — сказал я.
Не обвинительно. Просто так. Как факт.
Она подняла глаза. Секунду смотрела на меня,
и я увидел, как что-то мелькнуло. Не страх. Скорее, расчёт. Быстрый,
как тень от птицы за окном.
— Ага, — она отпила кофе, — Светка позвала после работы. Посидели в кафе, заболтались.
— Светка?
— Ну да, Светка. Из бухгалтерии.
Светка из бухгалтерии. Я кивнул. Намазал
масло на хлеб. Мишка ковырял яичницу и рассказывал что-то про
динозавров. Я слушал его и не слушал одновременно. Внутри всё было как
ватой набито.
Знаешь, что самое паршивое? Я мог спросить.
Мог прижать. Мог сказать «от тебя пахло табаком, а Светка не курит». Но я
промолчал. Потому что боялся ответа. Это, если честно, самое трусливое,
что я делал в жизни. Я предпочёл не знать.
Только вот не знать не получилось.
Через две недели после той ночи я забирал
Мишку из садика. Обычно Лена забирала, но у неё была «запись до семи», и
я пошёл. Воспитательница, Галина Петровна, женщина лет пятидесяти с
перманентной завивкой и проницательными глазами, отдала мне Мишку, а
потом придержала за локоть.
— Андрей, задержитесь на секунду.
Мишка убежал к горке. Галина Петровна смотрела на меня как-то странно. С сочувствием, что ли.
— Я, наверное, лезу не в своё дело, — начала она.
— Что случилось?
— Мишенька вчера... он сказал ребятам, что мама вечером уходит, а папа плачет.
У меня внутри что-то оборвалось. Я не плакал. Ни разу. Но четырёхлетний ребёнок чувствует то, что взрослый прячет даже от себя.
— Спасибо, Галина Петровна, — сказал я. — Всё в порядке. Семейная история, ничего серьёзного.
Она кивнула, не веря ни одному моему слову. Я
взял Мишку, и мы пошли домой через парк. Он держал меня за руку и
подпрыгивал через трещины в асфальте. «Кто наступит на трещину, тот
крокодил!» Я старательно перешагивал и думал о том, что мой сын видит
больше, чем я хочу показать.
В тот вечер я сделал то, чего зарёкся не делать. Я залез в её телефон.
Лена была в душе. Телефон лежал на тумбочке.
Код я знал, она его не меняла. Четыре единицы. Мишкин день рождения.
Одиннадцатое ноября, одиннадцать-одиннадцать. Четыре единицы. Я сел на
край кровати, разблокировал экран, и пальцы у меня тряслись так, что я
два раза промахнулся мимо мессенджера.
Переписка была в «Телеграме». Контакт без фото, подписан одной буквой «Д». Я открыл.
Знаешь, есть такое выражение «земля ушла
из-под ног». Я всегда думал, это фигура речи. Нет. Это буквально. Я
сидел на кровати и чувствовал, как всё плывёт, как в самолёте, когда
попадаешь в воздушную яму.
Там было всё. Не просто переписка, а... всё.
Фотографии. Голосовые. Слова, от которых у меня загорелись уши.
«Скучаю», «хочу к тебе», «ты мой». Он ей писал: «Когда уже разберёшься с
этим?» Она отвечала: «Скоро. Потерпи. Ты же знаешь, мне надо
аккуратно».
«Этим» был я.
Разобраться с «этим». Аккуратно. Как с мебелью, которую надо разобрать и вынести на помойку.
Я листал, и каждое сообщение было как удар.
Не по лицу. По чему-то внутри, что не имеет названия. По тому месту, где
живёт доверие. Там были даты. Встречи. Ресторан на Пушкинской. Квартира
на Лесной, его квартира, видимо. Фотография, на которой она улыбается, и
за спиной незнакомые обои. Такая счастливая. Я не видел её такой
счастливой уже давно.
Его звали Дмитрий. Я выяснил это через его
профиль. Дмитрий, тридцать девять лет, какой-то бизнес, связанный с
автозапчастями. На аватарке мужик в солнечных очках возле чёрного джипа.
Классика. Просто классика.
Шум воды прекратился. Я положил телефон обратно. Экраном вниз. Как она любит.
Лена вышла из ванной, обмотанная полотенцем, капли на плечах.
— Ты чего такой? — спросила она.
— Какой?
— Не знаю. Бледный.
— Устал, — сказал я. — День тяжёлый.
Она кивнула и начала сушить волосы феном. Я
сидел и смотрел на неё. На эту женщину, с которой я прожил восемь лет.
Которая родила моего сына. Которая знала, что я люблю кофе с двумя
ложками сахара и не переношу варёный лук. Которая каждый Новый год
вешала мне на шею бумажную снежинку и говорила «это для удачи». Которая
сейчас планировала, как «аккуратно» от меня избавиться.
Я встал, вышел на балкон и простоял там
минут двадцать. Ноябрь, холодно, ветер. Город внизу гудел, огни плыли.
Где-то далеко гудел поезд. И я стоял, сжимая перила, и впервые в жизни
чувствовал, что мне некому позвонить. Не потому что нет друзей. Потому
что рассказать это вслух значило признать.
А я ещё не был готов.
Следующие дни я помню плохо. Как в тумане.
Ходил на работу, чертил, считал, пил кофе из автомата, ел что-то в
столовой. Всё механически. Внутри крутилась одна и та же мысль, как
заезженная пластинка: «Что делать?» И никакого ответа.
Я не кричал. Не устраивал сцен. Не звонил
друзьям с пьяными исповедями. Я просто жил. Утром вставал, варил кофе,
жарил яичницу, отводил Мишку в садик. Вечером забирал, читал ему книжку,
укладывал. И всё это время наблюдал за Леной, как учёный наблюдает за
подопытным. Без эмоций. С холодным интересом.
И знаешь, что я заметил? Она была...
легче. Ну, как бы объяснить. Она стала чаще улыбаться. Напевать что-то
на кухне. Покупать себе новое бельё. Красить ногти в яркие цвета. Она
расцветала. Прямо на моих глазах. И эта лёгкость, эта её новая жизнь шла
не от меня, не от нашей семьи, не от Мишки. Она шла откуда-то из
переписки с буквой «Д».
Тяжелее всего было по ночам. Когда она
засыпала, я лежал и слушал её дыхание. Ровное, спокойное. Она спала как
человек, у которого совесть чиста. Или как человек, который давно решил
для себя, что совесть тут ни при чём.
Однажды, это было уже в декабре, я сидел
вечером на кухне, Мишка спал, Лена ушла в «спортзал». Я пил чай и
смотрел в окно. Снег шёл. Крупный, медленный, как в кино. Кухня
освещалась только лампой над столом, желтоватый свет, тени по углам. На
холодильнике магнит из Анапы, мы ездили туда втроём летом. На магните
Мишка, загорелый, без передних зубов, счастливый. Рядом мы с Леной,
обнимаемся.
Я сидел и думал: а ведь там, на том фото,
мы уже были чужими. Она уже переписывалась с ним. Уже врала мне каждый
день. Просто я не знал. А теперь знаю. И от этого знания легче не стало,
а стало хуже в сто раз. Потому что, пока ты не знаешь, ты можешь жить
иллюзией. А когда знаешь, иллюзия разбивается, а осколки впиваются в
тебя каждую секунду.
Я мог рассказать маме. Мама бы сразу
приехала, обняла, плакала, говорила «я с самого начала знала, что она не
та». Но мне не нужно было утешение. Мне нужно было понять, что я хочу.
А я не понимал.
Одна часть меня хотела выложить телефон на
стол, открыть переписку и сказать: «Объясни». Другая часть хотела
сделать вид, что ничего не происходит. Третья хотела собрать вещи и
уйти. Четвёртая, самая тихая и самая честная, хотела, чтобы всё это
оказалось ошибкой. Сном. Чужой перепиской, случайно попавшей в её
телефон. Бред, конечно. Но когда ты любишь человека, ты готов верить в
любой бред, лишь бы не в правду.
И вот однажды, в конце декабря, она сама заговорила.
Мы сидели на кухне. Мишка спал. За окном
мело. Лена крутила в руках чашку, та самая, синяя, с трещиной на ручке,
которую мы купили ещё на первую годовщину. Крутила и молчала. Потом
подняла глаза.
— Андрей, нам надо поговорить.
Четыре слова. Четыре самых страшных слова в
любых отношениях. Я знал, что она скажет. Я готовился к этому. Но когда
услышал, всё равно стало нечем дышать.
— Я слушаю, — сказал я и сел напротив.
Она помолчала. Поставила чашку. Убрала
прядь за ухо. Все эти маленькие жесты, которые я знал наизусть. Которые
когда-то казались мне милыми, а сейчас выглядели как часть спектакля.
— Мне кажется... — она запнулась, — нам стоит... рассмотреть вариант... ну...
— Развод? — помог я.
Она вздрогнула. Как будто не ожидала, что я скажу это слово так спокойно.
— Да, — тихо.
Тишина. За стенкой у соседей работал
телевизор, какое-то ток-шоу, смех. Кран на кухне чуть капал, я всё никак
не мог его починить. Кап. Кап. Кап.
— Почему? — спросил я.
Не потому что не знал. Мне было интересно, что она скажет. Какую версию выберет. Как будет врать, глядя мне в глаза.
Лена сглотнула. Посмотрела в окно, потом на свои руки, потом на меня.
— Мы... отдалились, — сказала она. — Ты не
замечаешь? Мы живём как соседи. Не разговариваем нормально. Не... ну,
ты понимаешь. Я чувствую себя одинокой рядом с тобой.
Одинокой. Рядом со мной. С мужиком,
который восемь лет каждое утро варил ей кофе. Который отремонтировал
квартиру своими руками. Который забирал ребёнка, когда она
«задерживалась». Который ни разу, ни единого раза за все годы не повысил
на неё голос.
Одинокой.
Знаешь, мне хотелось засмеяться. Прямо вот хохотнуть в голос. Но я сдержался.
— Понятно, — сказал я. — Только «отдалились»?
Она напряглась. Я видел, как дёрнулась жилка у неё на шее.
— А что ещё? — осторожно.
Вот он, момент. Я мог сказать. «Я знаю про
Дмитрия. Я читал переписку. Я знаю про квартиру на Лесной и ресторан на
Пушкинской. Я знаю, что ты хочешь аккуратно от меня избавиться». Мог
выложить всё. И, может быть, стоило. Может быть, это было бы честно.
Но я посмотрел на неё. На эту женщину,
которая когда-то была моей. И понял одну простую вещь: ей не стыдно. Ей
неудобно. Это разные вещи. Стыд, это когда ты понимаешь, что сделал
плохо. Неудобство, это когда ты понимаешь, что тебя могут поймать. Она
не раскаивалась. Она искала удобный выход.
И я решил дать ей его.
— Нет, — сказал я. — Ничего. Просто спросил.
Она выдохнула. Почти незаметно, но я увидел. Облегчение. Маленькое такое, подлое облегчение.
— Значит, ты согласен? — спросила она.
Я посмотрел на магнит из Анапы на холодильнике. На Мишку без передних зубов. На нас, обнимающихся. Потом посмотрел на неё.
— Да, — сказал я. — Я согласен на развод.
Кран капнул. Она моргнула. И в этот момент
я увидел в её глазах не облегчение и не грусть. Я увидел удивление. Она
не ожидала, что будет так легко.
И, наверное, именно тогда, именно в ту
секунду, у меня внутри что-то тихо щёлкнуло. Как замок в половине
второго ночи. Только теперь закрылось то, что раньше было открыто...
Развод, когда оба «согласны», это,
оказывается, не так сложно с точки зрения бумажек. ЗАГС, заявление,
месяц на «подумать», штамп. Но вот всё остальное... Всё остальное было
как ходить по стеклу босиком и улыбаться.
Лена после того разговора на кухне стала
другой. Не лучше, не хуже, просто другой. Она стала чаще дома. Как
будто, получив моё согласие, она расслабилась. Перестала прятаться.
Телефон опять лежал экраном вверх. Она даже разговаривала при мне. Я
слышал обрывки: «Нет, всё нормально, он спокойно отнёсся... Да... Да,
скоро...»
Скоро. Скоро она будет свободна от «этого». От меня.
Мне надо было решить вопрос с Мишкой. Это
было главное. Всё остальное, квартира, деньги, вещи, всё это мелочи. Но
Мишка. Мишка был не мелочь. Мишка был всё.
Мы сели обсуждать это через несколько
дней. На той же кухне, за тем же столом. Только теперь между нами стояла
не чашка с трещиной, а папка с документами, которую она принесла от
юриста. Она уже сходила к юристу. Уже всё узнала. Аккуратно. Как и
обещала своему «Д».
— Мишка останется со мной, — сказала Лена. — Ты можешь видеть его в выходные. Через выходные. И две недели летом.
Через выходные. Две недели летом. Мой сын. Мой Мишка, который кричит «папкА» с ударением на последний слог. Раз в две недели.
— Нет, — сказал я.
Лена подняла брови.
— В смысле «нет»?
— В прямом. Мишка будет жить и с тобой, и со мной. Неделя через неделю.
— Андрей, ну это несерьёзно. Ребёнку нужна стабильность. Один дом, одна обстановка.
— Согласен. Стабильность нужна. Поэтому я буду рядом. Не через выходные.
Она побарабанила пальцами по столу. Ногти у неё были красные, яркие. Раньше она красила их бежевым или вообще не красила.
— Суд обычно оставляет ребёнка с матерью, — сказала она.
Это прозвучало как угроза. Спокойная,
вежливая, юридически подкованная угроза. Я посмотрел на неё и впервые за
все эти недели почувствовал не боль, а злость. Чистую, горячую злость.
— Суд, — повторил я. — Ты хочешь через суд?
— Я хочу договориться, Андрей. Я предлагаю нормальные условия.
— Нормальные для кого?
Она замолчала. За стеной опять работал
телевизор у соседей. Другое шоу, другой смех. Мне иногда казалось, что
соседи живут в параллельной вселенной, где всё смешно и легко.
— Ладно, — сказала Лена наконец. — Давай обсудим позже. Когда оба остынем.
Я не кипел. Я был абсолютно спокоен. Но спорить не стал.
В тот вечер я позвонил Серёге. Тому
самому, на чьей даче мы когда-то познакомились. Серёга был единственным
человеком, которому я мог рассказать. Не потому что он самый близкий
друг, а потому что он умел слушать и не лезть с советами.
Я вышел на балкон, набрал его номер. Морозный воздух обжигал лёгкие.
— Серёг, ты занят?
— Неа. Телек смотрю. Чё случилось?
— Мы с Леной разводимся.
Пауза. Долгая. Я слышал, как у него в фоне бубнит спортивный комментатор.
— Ох ты ж... — выдохнул Серёга. — Это серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Из-за чего?
— Она «чувствует себя одинокой рядом со мной», — процитировал я.
Ещё одна пауза.
— Андрюх... а она... ну... там есть кто-то?
Вот так. Серёга, который видел нас раз в
три месяца на днях рождения, спросил это сразу. А я, который жил с ней
каждый день, не хотел замечать полгода.
— Есть, — сказал я.
— Блин.
— Ага.
— Ты ей сказал, что знаешь?
— Нет.
Серёга помолчал. Потом сказал:
— Слушай, приезжай ко мне в субботу. Посидим. Поговорим нормально.
— Ладно.
Я не поехал. Не потому что не хотел.
Просто в субботу Мишка заболел. Температура, кашель, сопли. Я сидел с
ним, ставил градусник, поил чаем с малиной, читал книжку про медведей,
пока он не уснул. Лена была на «работе». В субботу. В стоматологии.
Которая по субботам работает до двух.
Она пришла в восемь вечера. Я лежал рядом с
Мишкой на его кроватке, маленькой, ноги свисали, спина затекла. Мишка
сопел мне в плечо, горячий, как печка.
— Ой, он заболел? — Лена стояла в дверях.
— Температура тридцать восемь и два.
— Ты вызвал врача?
— Вызвал. Сказали ОРВИ, давать жаропонижающее.
Она присела рядом, потрогала Мишкин лоб. Рука холодная, с мороза.
— Бедный малыш, — сказала она.
И вот в этот момент я на неё посмотрел. На
её лицо. На слегка припухшие губы, на румянец, на то, как она пахнет.
Не духами. Не табаком. Чужим теплом. Как от человека, к которому
прижимаешься надолго.
Она смотрела на Мишку и не замечала, что я
смотрю на неё. И в её глазах было... знаешь что? Вина. Маленькая, как
занозка. Она любила Мишку. Вот это у неё было настоящее. Но этой любви
не хватало, чтобы быть рядом, когда он болел.
Я осторожно выбрался из кроватки, чтобы не разбудить сына.
— Посиди с ним, — сказал я. — Я пойду чайник поставлю.
На кухне я стоял и смотрел, как вода
закипает. Пузырьки на дне, мелкие, потом крупнее, потом бурлит. Я думал о
том, что через месяц нам идти в ЗАГС. Через месяц всё закончится. И
Мишка будет ездить ко мне «через выходные», если она добьётся своего.
Или неделя через неделю, если добьюсь я. В любом случае, он будет
мотаться между двумя домами с рюкзачком и плюшевым крокодилом, которого
он таскает с собой везде.
Я думал о Дмитрии. Который, скорее всего,
будет жить с моей женой. Который будет видеть моего сына каждый день.
Который, может быть, будет укладывать его спать и читать ему книжку. Это
была такая мысль, от которой хотелось разбить что-нибудь. Стену,
например. Или чайник.
Но я не разбил. Я налил чай, отнёс Лене,
вернулся на кухню и сел. Просто сел. И просидел так до часу ночи, пока
за окном не перестали ездить машины и город не затих.
На следующей неделе я пошёл к юристу. Не к
её юристу, к своему. Нашёл через знакомых, Виктор Иванович, мужик лет
шестидесяти, кабинет на третьем этаже панельки, пыльные жалюзи и кактус
на подоконнике.
— Ситуация ваша, Андрей, стандартная, —
сказал он, поправляя очки. — Половину историй про развод, что я слышу,
начинаются примерно так.
— Утешает.
— Не утешаю, констатирую, — он чуть
улыбнулся. — Итак, что имеем. Квартира в ипотеке, оформлена на вас
обоих. Ребёнок четырёх лет. Жена инициирует развод, причина формально
«не сошлись характерами». Про... второго мужчину вы ей не говорили?
— Нет.
— Почему?
Я задумался. А правда, почему? Почему я тащил это внутри, как камень, и не выкладывал на стол?
— Не знаю, — честно сказал я. — Наверное, не хочу, чтобы она знала, что мне больно.
Виктор Иванович снял очки. Протёр их салфеткой. Надел обратно.
— Знаете, Андрей, в моей практике это не
редкость. Мужчины часто так делают. Держат лицо. Играют в «мне всё
равно». Думают, что так выиграют. Но по моему опыту, молчание в таких
делах, это палка о двух концах.
— В каком смысле?
— В прямом. Если дело дойдёт до суда, если
она будет настаивать на ограничении вашего общения с сыном, факт её
измены может быть аргументом. Не решающим, но аргументом. Суд учитывает
моральный облик, если это влияет на ребёнка.
— Я не хочу через суд.
— Тогда договаривайтесь. Но имейте в виду: вы в более сильной позиции, чем думаете. Вы, кстати, знаете, кто этот мужчина?
— Знаю имя. Дмитрий. Автозапчасти. Больше ничего.
— Больше ничего и не нужно.
Я вышел от юриста и долго стоял на улице.
Морозный воздух, фонари, хруст снега под ногами прохожих. Рядом мужик в
куртке продавал ёлки. Запах хвои, острый и свежий. Через десять дней
Новый год. Наш последний Новый год «семьёй».
Мы встретили его вместе. Втроём. Я, Лена и
Мишка. Нарядили ёлку, Мишка вешал шарики и одну мандаринку на ниточке,
она всё время падала. Лена приготовила оливье и запекла курицу. Я открыл
шампанское. Мы чокнулись, когда пробило двенадцать. Мишка уже спал,
утомился, уснул на диване с конфетой в руке. Мы сидели за столом друг
напротив друга, тихо играла музыка, гирлянда мигала разноцветными
огнями, и всё выглядело так... нормально. Так по-семейному. Хоть
фотографируй и в рамку вешай. Счастливая семейная история.
— С Новым годом, — сказала Лена и подняла бокал.
— С Новым годом, — ответил я.
Мы выпили. Она посмотрела на ёлку, на
спящего Мишку, потом на меня. И на секунду, на одну крошечную секунду, в
её глазах мелькнуло что-то. Сожаление? Тоска? Понимание, что этого
больше не будет? Я не знаю. Оно мелькнуло и исчезло. Она отвела взгляд, и
её рука потянулась к телефону.
— Мне надо позвонить маме, поздравить, — сказала она и вышла в другую комнату.
Маме. Конечно. Маме.
Я сидел один за праздничным столом,
смотрел на мигающую гирлянду и ел оливье. Оно было хорошее, кстати. Лена
всегда хорошо готовила. Я ел и думал: вот так выглядит конец. Не с
грохотом, не с битой посудой. С оливье, гирляндой и тихим враньём в
соседней комнате.
После Нового года всё ускорилось. Лена
стала собирать вещи. Не демонстративно, нет. Просто я замечал, что в
шкафу становится просторнее. Что её книги исчезают с полки. Что коробка с
её фотографиями переместилась из антресоли к входной двери.
Мы почти не разговаривали. Не ссорились,
нет. Просто не о чем было. Всё, что нужно было сказать, было сказано.
Или не сказано. Мы перемещались по квартире как два спутника на разных
орбитах, иногда пересекаясь на кухне или в ванной, обмениваясь вежливыми
фразами. «Передай соль». «Тебе молока купить?» «Мишку я заберу, не бери
с работы».
Однажды вечером, за неделю до нашего
похода в ЗАГС, она пришла поздно. Не в половине второго, нет. В десять.
Но от неё пахло вином и чем-то сладким, духами не её марки. Она была в
хорошем настроении. Напевала на кухне, разогревая еду.
Я сидел в комнате, укладывал Мишку. Он не засыпал, крутился.
— Пап, а ты будешь жить с нами?
Сердце сжалось.
— Конечно, Миш.
— А мама говорит, мы будем жить по-другому.
— Как «по-другому»?
— Не знаю. Она сказала «по-другому, но всё будет хорошо». А что значит «по-другому»?
Четыре года. Ребёнку четыре года, и он уже
понимает, что мир вокруг него трескается. Я обнял его, прижал к себе,
уткнулся носом в его макушку. Пахло детским шампунем, тем, с уточкой на
бутылке.
— Всё будет хорошо, Миш, — сказал я. — Спи.
Он уснул. Я вышел на кухню. Лена стояла у раковины, мыла тарелку. Повернулась ко мне.
— Мишка спрашивает, что значит «по-другому», — сказал я.
Она замерла. Тарелка в руках, вода течёт.
— Я... я просто... ему надо было как-то объяснить...
— Ему четыре года. Он не понимает, что
такое «по-другому». Он понимает, что папа дома и мама дома. Всё
остальное для него конец света.
— Ну а что я должна была сказать?
— Ничего. Мы должны были сказать вместе. Когда будет что говорить.
Она поставила тарелку. Вытерла руки полотенцем. Медленно, тщательно, каждый палец.
— Ты прав, — сказала она тихо. — Извини. Я не подумала.
Не подумала. Как и о многом другом.
Я хотел уйти, но остановился.
— Лена.
— Что?
— Когда мы пойдём подавать... ты уверена?
Она посмотрела на меня. Долго. И я ждал.
Ждал, что она скажет «нет, давай попробуем». Ждал, что она заплачет.
Ждал, что она хоть что-то, хоть один раз за все эти месяцы будет
честной.
— Да, — сказала она. — Уверена.
И отвернулась к раковине.
Кран всё так же капал. Я так его и не починил.
В ту ночь я лёг на диване в гостиной. Не
потому что поругались. Просто не мог лежать рядом. Физически не мог.
Лежал, смотрел в потолок и думал о том, что через неделю я стану частью
статистики. Ещё один развод. Ещё одна семейная история, которая не
сложилась. Ещё один мужик с пакетом вещей и выходными через раз.
И тут зазвонил телефон. Мой телефон. Первый час ночи. Незнакомый номер.
Я взял трубку.
— Алло?
— Андрей? — мужской голос. Низкий, уверенный.
— Да. Кто это?
Пауза. Долгая.
— Это Дмитрий.
У меня перехватило дыхание. Я сел на диване. Ладони мгновенно стали мокрыми.
— Какой Дмитрий? — спросил я, хотя знал.
— Думаю, ты понимаешь, какой.
Тишина. Где-то на улице проехала машина, свет фар скользнул по потолку.
— Я звоню, потому что... — он запнулся. — Слушай, я знаю, что ты в курсе. Лена говорит, что нет, но я чувствую, что ты знаешь.
Я молчал.
— Андрей?
— Я здесь.
— Я не хочу, чтобы это было... грязно. Я не подонок. Так получилось. Она... она пришла ко мне сама. Я не уводил её. Просто...
— Просто что?
— Просто бывает так, что люди встречают друг друга не в то время.
Не в то время. Красиво сказал. Поэтично прямо. Автозапчасти и поэзия.
— Чего ты хочешь, Дмитрий? — спросил я.
— Хочу, чтобы мы по-мужски. Без истерик. Без скандалов. Я готов помочь, если нужно, с квартирой, с Мишкой.
С Мишкой. Он произнёс имя моего сына. Этот
чужой мужик, который спит с моей женой, произнёс имя моего ребёнка, как
будто имел на это право.
— Знаешь что, Дмитрий, — сказал я, и голос мой был ровный, как стол. — Спасибо за звонок. Я оценил. Но больше не звони. Никогда.
И положил трубку.
Руки тряслись. Сердце колотилось так, что,
казалось, его слышно в соседней комнате. Я сидел в темноте и дышал.
Просто дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Он позвонил мне. Вот это наглость. Вот это
уверенность в себе. «По-мужски». «Без истерик». «Помочь с Мишкой». Как
будто это деловая сделка. Как будто семья, восемь лет жизни, ребёнок,
это вопрос логистики.
И вот тогда я принял решение. Не головой. Где-то глубже, на уровне позвоночника, на уровне стиснутых зубов.
Я не скажу Лене, что знаю. Ни слова. Мы
разведёмся. Спокойно, тихо, «без истерик». Она получит свою свободу.
Получит своего Дмитрия с его джипом и автозапчастями. Получит новую
жизнь, которую так хотела.
Но Мишка будет со мной. Не «через выходные». Со мной. И за это я буду биться.
Есть такие решения, которые принимаешь
один раз. И после них внутри становится тихо. Как после грозы. Ни
страха, ни боли, ни злости. Только ясность.
Я лёг обратно на диван, накрылся пледом и впервые за два месяца уснул нормально...
Утро перед ЗАГСом было странно тихим. Как
будто квартира знала, что сегодня что-то закончится, и решила не шуметь.
Даже кран не капал. Я, кстати, починил его накануне. Два месяца слушал
это «кап-кап», а тут взял и починил. Как будто закрывал последние дела
перед уходом.
Мишку отвезла моя мама. Я позвонил ей за
несколько дней до этого, рассказал. Она не плакала. Не причитала. Просто
сказала: «Привози Мишеньку, я с ним побуду». Мама у меня вообще
железная. Всё потом, всё за закрытой дверью, а на людях, и даже передо
мной, держится.
Я стоял в прихожей, завязывал шнурки. Лена
вышла из спальни. Она была одета хорошо. Не нарядно, но хорошо. Пальто,
шарф, сапожки на каблуке. Как на свидание, подумал я. И тут же отогнал
эту мысль.
— Готов? — спросила она.
— Готов.
Мы ехали в такси молча. За окном плыл
январский город, серый, мокрый, промозглый. Снег растаял, а новый ещё не
выпал, и всё вокруг выглядело голым и неуютным. Водитель слушал радио,
какой-то мужик с бодрым голосом рассказывал про акции в мебельном
магазине. Скидки до пятидесяти процентов. Диваны, кресла, кухни. Я
подумал, что мне, наверное, скоро понадобится диван. В новую квартиру.
Или не в новую, а в съёмную. Я ещё не знал, как мы поделим ипотеку.
В ЗАГСе пахло пылью и чем-то казённым.
Линолеум, стулья вдоль стены, женщина за стойкой в очках. Мы подали
заявление месяц назад, сегодня финал.
— Присядьте, — сказала женщина. — Вас вызовут.
Мы сели рядом. Между нами было сантиметров двадцать. Маленькое расстояние. Непреодолимое.
— Андрей, — тихо сказала Лена.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что без скандала. Что нормально. Многие мужчины... ну, ты понимаешь.
Многие мужчины устраивают скандалы.
Кричат. Разбивают вещи. Выкладывают переписки в соцсети. Я ничего этого
не делал. Она благодарна. Вот как выглядит финал истории о любви,
которая длилась восемь лет. «Спасибо, что не устроил скандал».
— Не за что, — сказал я.
Нас вызвали. Процедура заняла минут
пятнадцать. Подписи, штампы, свидетельство о расторжении брака. Женщина
за стойкой даже не подняла глаза. Для неё это был обычный четверг.
Мы вышли на крыльцо. Лена достала телефон, посмотрела на экран, быстро что-то набрала и убрала обратно.
— Тебя подвезти? — спросила она. — Я вызову такси.
— Нет. Я пройдусь.
Она кивнула. Постояла ещё секунду, как
будто хотела что-то сказать. Потом повернулась и пошла к дороге. Каблуки
стучали по мокрому асфальту. Я смотрел ей вслед и думал: вот, всё.
Штамп в паспорте. Восемь лет жизни умещаются в одну страничку
свидетельства.
Я пошёл пешком. Долго шёл, часа полтора.
По улицам, через парк, мимо школы, мимо магазина, где мы покупали мебель
в новую квартиру, мимо кафе, где я сделал ей предложение. Шёл и
вспоминал. Не специально, само лезло. Как мы переехали в квартиру, и она
стояла посреди пустой комнаты и кружилась, раскинув руки: «Наша!
Андрей, наша!» Как мы клеили обои до трёх ночи, и она вымазалась клеем и
хохотала. Как она позвонила мне на работу и сказала «у нас будет
малыш», а я уронил телефон.
Как мы были счастливы. По-настоящему. Я не
придумал это. Не преувеличил. Это было. Было и ушло. И непонятно, в
какой момент ушло, в какой день, час, минуту что-то сломалось. Может,
когда я стал задерживаться на работе. Может, когда она устала сидеть с
Мишкой одна. Может, когда мы перестали разговаривать по-настоящему и
стали обмениваться фразами про молоко и садик. Я не знаю. И, наверное,
уже не узнаю.
Я пришёл в квартиру замёрзший, с мокрыми
ногами. Квартира была пустая. Лена забрала свои вещи, пока меня не было.
Или раньше, по частям, я же замечал пустеющий шкаф. Я прошёлся по
комнатам. Её полка в ванной пуста, только след от крема на стекле. В
спальне шкаф раскрыт, её сторона пустая, только вешалки покачиваются. На
кухне всё на месте, она не забрала посуду. Чашка с трещиной стоит в
сушилке.
Я сел на кухне. Сварил кофе. Чёрный, с двумя ложками сахара. Как я люблю.
Было тихо. Так тихо, что я слышал гудение
холодильника. Магнит из Анапы всё ещё висел. Мишка, загорелый, без
передних зубов. Мы с Леной, обнимаемся. Я встал, снял магнит, положил в
ящик. Не выбросил. Просто убрал.
Дальше начались будни. Новые, незнакомые,
неудобные. Лена переехала к своей маме, «временно», пока не найдёт
жильё. Мишка остался со мной, потому что садик рядом с нашей квартирой, а
от её мамы ехать через весь город. Это было временное решение, но я
знал, что «временное» мне на руку.
Мы составили график. Лена забирала Мишку в
среду вечером и на выходные. Потом график поменялся, потому что у неё
«изменились обстоятельства». Потом ещё раз поменялся. Она стала забирать
его реже. Не потому что не хотела. Наверное. Просто... жизнь закрутила.
Новая жизнь.
Я знал, что она переехала к Дмитрию. Не от
неё, от Серёги. Серёга узнал через общих знакомых. Всё как обычно,
город маленький, все всё знают.
— Андрюх, ты как? — звонил Серёга раз в неделю.
— Нормально.
— Правда нормально?
— Правда.
Не правда. Первые два месяца после развода
были... ну, как бы тебе описать. Ты когда-нибудь разбирал старый
компьютер? Вот вынимаешь детали, одну за другой, и корпус всё ещё стоит,
но он пустой. Снаружи выглядит как компьютер, а внутри ничего. Вот так я
себя чувствовал. Ходил на работу, чертил, считал. Забирал Мишку,
кормил, укладывал. Стирал, убирал, готовил. Раньше это делала Лена, а
теперь я. И, знаешь, оказалось, что это не так сложно. Сложно было
другое: вечера. Когда Мишка засыпал и квартира затихала, и ты один.
Совсем один. И этот потолок, и гудение холодильника, и тишина, в которой
слишком много места для мыслей.
Я не пил. Ну, почти. Один раз, в феврале,
когда Мишка был у Лены, я купил бутылку виски и сел на кухне. Выпил два
стакана, включил музыку на телефоне, какую-то нашу с Леной песню,
Земфира, кажется, и сидел, как дурак. Не плакал. Просто сидел. Потом
вылил остатки в раковину, лёг спать. Утром встал с больной головой и
решил, что это был первый и последний раз. Мишке нужен нормальный отец, а
не мужик с бутылкой.
В марте случилось кое-что, чего я не ожидал.
Лена позвонила. Не по поводу Мишки, не по поводу вещей. Просто позвонила.
— Андрей, ты можешь говорить?
— Могу. Что случилось?
Пауза. Долгая, с тяжёлым дыханием на том конце.
— Ничего. Просто... как ты?
— Нормально. А ты?
— Тоже нормально.
Молчание. Я слышал какие-то звуки на заднем плане. Телевизор? Нет. Тишина.
— Лена, что случилось?
— Ничего, — повторила она, и голос дрогнул. — Ладно. Извини. Не знаю, зачем позвонила. Спокойной ночи.
И повесила трубку.
Я сидел и смотрел на телефон. Что это было? Тоска? Сомнения? Или просто момент слабости, который пройдёт к утру?
Утром она написала в мессенджере: «Забери
Мишку из садика в среду, я не смогу». Деловой тон. Ни слова про
вчерашний звонок. Как будто его не было.
Я забрал Мишку. Мы пошли в «Макдоналдс»,
потому что он просил. Сидели, он ел наггетсы, я пил кофе. Мишка болтал
ногами и рассказывал про мальчика из садика, который ест клей.
— Пап, а мама грустная, — вдруг сказал он.
— Почему ты так думаешь?
— Она плачет ночью. Я слышал.
Я сжал стаканчик с кофе. Пластик хрустнул.
— Может, ей приснился плохой сон, — сказал я.
— А дядя Дима говорит, чтоб она не плакала. Он злится.
Дядя Дима. Вот так, уже «дядя Дима». Мой
четырёхлетний сын знает, как зовут мужчину, к которому ушла его мать.
Знает, что мама плачет. Знает, что «дядя Дима» злится.
Я достал салфетку и вытер Мишке рот. Руки не дрожали. Вообще. Как каменные.
— Всё будет хорошо, Миш, — сказал я. — Ешь наггетсы.
Вечером я долго не мог уснуть. Лежал и
думал. Она плачет. Зачем? По кому? По нам? По тому, что было? Или по
тому, что «новая жизнь» оказалась не такой, как мечталось? Когда ты
уходишь к кому-то в разгар романа, всё кажется волшебным. А потом
начинается быт. Носки на полу. Разбросанные вещи. Еда, стирка, счета. И
человек, который в переписке был сказкой, в реальности оказывается
обычным мужиком с привычками и характером.
Я не злорадствовал. Честно. Ну, может,
чуть-чуть. Самую малость. Но в основном мне было... грустно. За неё. За
нас. За Мишку, который слышит, как мама плачет.
В апреле Лена стала забирать Мишку реже.
Раз в неделю, потом раз в две недели. Объясняла занятостью, переездом,
обустройством. Я не спорил. Просто записывал. Даты, время, кто забрал,
кто привёз. Виктор Иванович, мой юрист, посоветовал вести дневник. «Мало
ли, — сказал он, — пригодится».
Мишка привыкал. Дети вообще привыкают
быстрее взрослых. Он перестал спрашивать, когда мама вернётся. Перестал
ждать её по вечерам. Просто принял, что мама живёт отдельно, а папа
здесь. И плюшевый крокодил здесь. И книжка про медведей здесь. И яичница
по утрам.
Я научился заплетать ему волосы. Ладно,
волосы заплетать не надо было, у него короткая стрижка. Но я научился
готовить суп. Нормальный, не из пакета. С картошкой, морковкой, курицей.
Мишка ел и говорил «вкуфно, папка», шепелявя. И я от этого «вкуфно»
чуть не ревел каждый раз, но держался.
Однажды, в конце апреля, уже тепло было,
пахло весной и мокрой землёй, Лена приехала забрать Мишку на выходные.
Она похудела. Не в хорошем смысле. Осунулась. Под глазами тени. Волосы
собраны кое-как. Пальто наброшено поверх свитера.
— Привет, — сказала она на пороге.
— Привет. Заходи.
— Нет, я подожду здесь. Мишка готов?
— Сейчас оденется.
Она стояла в дверях и смотрела внутрь
квартиры. На коридор, который я перекрасил. На новые крючки для верхней
одежды, я повесил. На Мишкины ботинки, аккуратно стоящие на полке для
обуви, которую я собрал.
— Ты тут... ремонт сделал? — спросила она.
— Немного. По мелочи.
Мишка выбежал, кинулся к ней.
— Мама!
Она подхватила его, прижала. Лицо на секунду стало таким... открытым. Без масок. Просто мама, которая соскучилась.
— Привет, зайчик, — прошептала она ему в макушку.
А потом выпрямилась, посмотрела на меня
поверх Мишкиной головы, и я увидел... Знаешь, я до сих пор не могу
подобрать слово. Это не было сожаление. Не было раскаяние. Это было...
узнавание. Как будто она впервые за долгое время увидела меня
по-настоящему. Не «этого», от которого надо аккуратно избавиться, а
Андрея. Мужчину, с которым она прожила восемь лет. Отца своего ребёнка.
Человека, который перекрасил коридор и собрал полку для обуви.
— Лена, — сказал я, — у тебя всё в порядке?
— Да, — быстро. — Всё хорошо. Мы поедем. Привезу его в воскресенье к шести.
Она привезла его в воскресенье к девяти. Без объяснений. Мишка был сонный, уставший. Я его раздел, уложил, накрыл одеялом.
— Пап, — он потянул меня за рукав.
— Что?
— У мамы и дяди Димы была ссора.
— Какая ссора?
— Громкая. Дядя Дима кричал. А мама плакала. А потом дядя Дима уехал на машине. И мама сказала, что мы поедем к тебе.
Я погладил его по голове. Внутри всё сжалось.
— Спи, Миш. Всё хорошо. Ты дома.
— Я знаю, — сказал он и закрыл глаза.
Я знаю. Он знал. Четырёхлетний ребёнок знал, где его дом.
Я вышел из его комнаты и сел на диван. В
голове шумело. Ссора. «Дядя Дима» кричал. Лена плакала. Она привезла
Мишку ко мне на три часа позже, потому что у них была ссора.
Я мог позвонить ей. Мог спросить, что
случилось. Мог быть тем «хорошим парнем», который всегда подставит
плечо. Но я не стал. Потому что она выбрала. Сама выбрала. И это была её
жизнь, а не моя. Моя жизнь была здесь, в этой квартире, с сыном,
который знает, где его дом.
В мае Лена позвонила снова. На этот раз днём, с работы.
— Андрей, можешь зайти за Мишкой пораньше? Мне нужно... у меня дела.
— Конечно.
— Спасибо. Ты...
— Что?
— Нет, ничего.
Она стала часто обрывать фразы. Начинала и не заканчивала. Как будто хотела сказать что-то важное, но каждый раз передумывала.
Я забрал Мишку. Мы пошли на площадку. Он
качался на качелях, а я сидел на лавке и смотрел на небо. Май, тепло,
облака бегут. На соседней лавке сидела женщина с коляской, улыбнулась
мне. Я улыбнулся в ответ. Просто так. Без задних мыслей.
И вот тут, на этой площадке, с качающимся
Мишкой и облаками над головой, я вдруг понял одну вещь. Простую, но
важную. Мне стало легче. Не хорошо, не прекрасно, но легче. Тот камень,
который я таскал внутри с ноября, с той ночи, когда она пришла в
половине второго, этот камень стал меньше. Не исчез. Но стал меньше.
Я больше не ждал её возвращения. Не
мечтал, что она скажет «прости, я ошиблась». Не выстраивал в голове
сценарии, как она приходит на порог с чемоданом и слезами. Не потому что
отомстил. Не потому что разлюбил. А потому что принял. Просто принял:
вот так оно есть. И дальше надо жить.
В июне Лена позвонила мне в одиннадцать вечера. Я уже ложился. Увидел её имя на экране, снял трубку.
— Андрей...
Она плакала. Не тихо, не сдержанно. Навзрыд.
— Лена, что случилось?
— Можно я... можно я приеду?
— Сейчас?
— Да. Пожалуйста.
— Мишка спит.
— Я не за Мишкой. Я... мне некуда идти.
Некуда идти. Женщина, которая ушла от меня
к другому мужчине, которая «аккуратно» от меня избавилась, которой было
«одиноко» рядом со мной, в одиннадцать вечера в июне говорит мне «мне
некуда идти».
Я мог сказать «нет». Имел полное право. Моральное, юридическое, человеческое.
— Приезжай, — сказал я.
Она приехала через сорок минут. На такси. С
одной сумкой. Глаза красные, опухшие. Губы дрожали. Она стояла на
пороге и выглядела так, как будто из неё вынули стержень.
— Заходи, — сказал я.
Она зашла. Сняла ботинки. Прошла на кухню.
Машинально. По памяти. Восемь шагов до стола. Она села на свой стул. На
тот, на котором всегда сидела.
Я поставил чайник. Достал две чашки. Синюю, с трещиной на ручке, и свою, белую. Заварил чай. Поставил перед ней.
Она обхватила чашку обеими руками, как будто мёрзла.
— Он... — начала она. — Мы... расстались.
Я кивнул.
— Он... ну... у него оказалось... другая. Ещё одна. До меня, параллельно, я не знала...
Она замолчала. Подняла глаза, полные слёз.
— Смешно, да? — спросила она. — Ирония жизни, да?
Мне не было смешно. Вообще. Ни капли.
— Нет, — сказал я. — Не смешно.
— Андрей... я...
— Не надо, — сказал я. — Не сейчас. Пей чай. Ляжешь в гостиной, я постелю.
Она открыла рот, чтобы что-то сказать.
Закрыла. Посмотрела на чашку в своих руках. На эту синюю чашку с
трещиной. И заплакала. Тихо, без звука, слёзы просто текли по щекам,
капали на стол.
Я постелил ей в гостиной. Принёс подушку, одеяло, полотенце. Она лежала, свернувшись, лицом к стене.
— Спокойной ночи, — сказал я от двери.
— Андрей...
— Что?
— Ты знал?
Тишина. Длинная, как зимняя ночь.
— Знал что?
— Про Диму. Ты знал про него, когда... когда согласился на развод?
Я стоял в дверном проёме. Свет из коридора падал мне на спину, и она не видела моего лица. Только силуэт.
— Спи, Лена, — сказал я. — Поздно уже.
— Андрей. Пожалуйста. Мне нужно знать.
Я помолчал. Потом сказал:
— Да. Я знал.
Тишина. Она не всхлипнула, не охнула. Просто тишина. Такая плотная, что, казалось, можно потрогать.
— С самого начала? — прошептала она.
— Почти.
— Почему ты не сказал?
Я прислонился к косяку. За окном гудел город. Где-то далеко лаяла собака. В детской комнате Мишка что-то пробормотал во сне.
— Потому что это ничего бы не изменило, — сказал я. — Ты уже выбрала. А я не хотел быть тем, кого выбирают из жалости.
Она молчала. Долго. Потом я услышал, как она повернулась на другой бок.
— Ты ненавидишь меня? — спросила она.
— Нет.
— Врёшь.
— Нет, не вру. Я не ненавижу. Мне было больно. Очень. Но ненависть, это не про меня.
Она молчала. Я стоял в дверях ещё минуту. Потом пошёл к себе. Лёг. Закрыл глаза.
И знаешь что? Мне полегчало. Вот прямо
физически. Как будто я нёс что-то тяжёлое и наконец поставил на землю.
Не бросил, не швырнул. Аккуратно поставил. Вот так.
Утром Мишка проснулся и увидел маму в
гостиной. Это был, наверное, самый счастливый момент за последние
полгода. Он прыгнул к ней на диван, обнял, начал тараторить про
динозавров и крокодила. Она смеялась, и я видел, как из её лица уходила
серость, как будто Мишкин голос был лекарством.
Я стоял на кухне и варил кофе. Три чашки. Нет, две. Мишке какао.
Лена пришла на кухню с Мишкой на руках. Села. Мишка пересел ко мне на колени.
— Пап, а мама теперь будет жить с нами?
Лена посмотрела на меня. В её глазах был вопрос. Не просьба. Вопрос. «Что дальше?»
Я посмотрел на Мишку. Потом на неё. Потом в окно, где июньское солнце заливало двор и дети уже бегали на площадке.
— Мама побудет у нас немного, — сказал я. — Попьёт кофе. А дальше посмотрим.
Мишка кивнул. Его это устроило. Дети не задают лишних вопросов. Мама, папа, кофе, какао. Мир в порядке.
Лена отпила кофе. Чёрный, без сахара. Как всегда. Поставила чашку на стол. Синяя, с трещиной.
— Андрей, я не прошу ничего, — сказала она
тихо, так, чтобы Мишка, увлечённый какао, не очень слышал. — Я просто
хочу сказать: ты не заслуживал этого. Всего, что я сделала. Ты этого не
заслуживал.
Я промолчал. Не потому что не знал, что ответить. Знал. Но не всё нужно говорить вслух. Иногда молчание, это и есть ответ.
Она прожила у меня три дня. Спала в
гостиной. Мы не говорили о прошлом. Не говорили о будущем. Она играла с
Мишкой, готовила, убирала. Я ходил на работу, возвращался. Мы ужинали
втроём. Как раньше. И не как раньше.
На третий день, вечером, когда Мишка уснул, она подошла ко мне на кухне.
— Мне нужно уехать, — сказала она. — К маме. Разобраться с вещами, с работой.
— Ладно.
— Андрей... мы... мы можем... начать сначала?
Она стояла и смотрела на меня. Без
хитрости. Без расчёта. Без тени той лёгкости, с которой она полгода
назад планировала «аккуратно» от меня избавиться. Передо мной стояла
уставшая, напуганная, разбитая женщина, которая поняла цену своему
выбору.
Я мог сказать «да». Обнять её. Начать
сначала. Счастливый финал, как в кино. Семья снова вместе. Семейная
история со счастливым концом.
Я мог сказать «нет». Указать на дверь. Справедливо. Заслуженно. Она предала, она получила по заслугам, а я сохранил достоинство.
Но жизнь, она не кино. И не суд. В жизни
нет чёрного и белого. Есть серое, мутное, сложное, запутанное, и ты
стоишь посреди этого и пытаешься понять, что правильно.
Я налил ей воды. Она выпила. Поставила стакан.
— Я не знаю, Лена, — сказал я. — Честно. Не знаю.
— Ты не простил.
— Дело не в прощении. Дело в доверии. А доверие... его нельзя склеить, как чашку. Трещина останется.
Она посмотрела на синюю чашку на столе. С
трещиной на ручке. Которая стояла тут с первой годовщины. Которую мы не
выбросили, хотя давно могли.
— Но чашку же мы не выбросили, — сказала она тихо.
Я посмотрел на неё. И, знаешь, впервые за
все эти месяцы мне захотелось улыбнуться. Не от радости. Не от
облегчения. А от чего-то странного, что не имеет названия. От того, что
жизнь подбрасывает тебе такие метафоры, которые ни один писатель не
придумает.
— Не выбросили, — согласился я. — Но пить из неё осторожно. Может рассыпаться.
Она кивнула. Встала. Подошла к двери. Обернулась.
— Я подожду, — сказала она. — Сколько нужно.
Я ничего не ответил. Она вышла. Дверь закрылась. Тихо, без щелчка.
Я остался на кухне. Один. Допил кофе. Помыл чашки. Свою белую и её синюю. Поставил обе в сушилку. Рядом.
Потом зашёл к Мишке. Он спал, раскинув руки, крокодил плюшевый зажат подмышкой. Я поправил ему одеяло, постоял.
Вышел в прихожую. Надел куртку. Открыл дверь.
На улице было тепло. Июньский вечер, пахло
скошенной травой и чем-то цветущим. Фонари ещё не зажглись, небо было
сиреневым, с розовой полосой у горизонта.
Я достал телефон. Набрал номер. Она взяла после первого гудка. Как будто ждала.
— Лена, — сказал я. — В субботу заберёшь Мишку. А вечером... приходи на ужин. Я суп сварю.
Пауза. Короткая.
— Хорошо, — сказала она.
Я убрал телефон в карман. Постоял ещё минуту, глядя на небо. Потом вернулся в квартиру, запер дверь и выключил свет в прихожей
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!