Планшет лежал экраном вниз на полке в прихожей, засунутый между старыми ботинками и пакетом с пакетами. Я его туда сам положил неделю назад, когда Зина сказала: «Выброси уже, он еле дышит». А я не выбросил. Не из жадности и не из принципа. Просто руки не дошли. Вот так бывает: лень спасает, а старательность губит. Если бы я в тот вечер вынес его на помойку, как она просила, я бы, наверное, до сих пор думал, что у меня нормальная семья.
Двадцать третье февраля выпало на воскресенье. Полинка с утра нарисовала мне открытку, где я почему-то в каске и с мечом, а рядом подписано кривыми буквами: «ПАПА ГЕРОЙ». Зина достала из шкафа коробку, перевязанную лентой, и поставила передо мной на кухонный стол.
— Ну, с праздником, защитник.
Она улыбалась. Я вот сейчас это вспоминаю и думаю, что улыбка была настоящая. Наверное. Или я просто разучился отличать.
— Это чего? — спросил я, хотя по форме коробки уже всё было понятно.
— Открой.
Планшет. Новый. В плёнке, с зарядкой в комплекте. Я повертел его в руках, присвистнул. Не то чтобы мне он был сильно нужен — старый ещё работал, тормозил только в приложениях тяжёлых. Но подарок есть подарок.
— Зин, ты зачем? Мы ж договаривались, в этом месяце не тратимся. За ипотеку в марте двойной платёж.
— Не переживай. Со скидкой брала, по акции. А старый выброси уже, он позорище. Экран жёлтый, чехол в трещинах.
— Ладно, выброшу.
Не выбросил.
Полинка забрала ленточку от коробки, повязала коту на хвост. Кот Барсик обиженно ушёл под диван. Мы позавтракали, я пожарил яичницу, Зина нарезала хлеб, и всё было так... правильно. Обычное воскресное утро. Из окна кухни был виден двор нашего дома в Подольске, серый снег вдоль бордюров и синяя «газель», которая там стояла, кажется, с осени.
Вот. Я это всё запоминал потом, задним числом. Потому что это было последнее утро, когда я мог бы сказать: у меня всё хорошо.
Я работаю наладчиком промышленного оборудования. Звучит скучно, но платят нормально, особенно когда с выездами. Командировки у меня раз-два в месяц, иногда чаще. Тверь, Калуга, Рязань, пару раз Нижний. Уезжаю на два-три дня, иногда на четыре, если объект сложный. Зина к этому привыкла. Или я так думал.
Новый планшет я настроил в тот же день, перекинул на него всё через облако. Фотки, заметки, пароли. Вошёл в аккаунт, синхронизировал. Старый убрал в прихожую, на полку, между ботинок.
А через пять дней, в пятницу, мне нужно было найти одну старую фотографию. Полинка попросила для садика принести семейное фото, а на телефоне у меня только рабочие и какие-то обрывки. И я вспомнил — на старом планшете была папка «Семья 2023», мы тогда в Серпухов ездили, в зоопарк. Достал планшет, включил. Он загрузился медленно, с натугой, как старик встаёт утром. Экран действительно желтил. Зашёл в галерею, начал листать.
Фотка нашлась быстро. Полинка с обезьянкой, смешная. Я уже хотел отправить себе на телефон, но палец соскользнул, и я случайно открыл другую папку. Облачную.
Там были фотографии, которые я не делал.
Нет, подожди. Я неправильно сказал. Фотографии были не в моём облаке. Они были в Зинином. Просто планшет когда-то был привязан к двум аккаунтам. Мы его вместе использовали: я смотрел на нём чертежи, она — рецепты и сериалы. И её аккаунт остался залогиненным.
Сначала я увидел скриншоты переписки. Много. Штук, может, тридцать. Мелкий шрифт, мессенджер, который Зина при мне никогда не открывала. Я увеличил первый.
«Он уезжает в четверг, вернётся в субботу. Приходи в семь».
Дата: октябрь 2023-го.
Я посмотрел на второй скриншот.
«Завтра командировка, до пятницы свободна. Полинку отведу к маме».
Ноябрь 2023-го.
Третий.
«В Калугу уехал. Два дня точно».
Январь 2024-го.
Я листал дальше. Пальцы были сухие и двигались ровно, как будто я на работе проверяю показания приборов. Щелчок, следующий. Щелчок, следующий. Каждое сообщение начиналось с одного и того же. Куда я еду, на сколько, когда вернусь.
Каждая моя командировка за три года. Все до единой.
Я не читал ответы того, второго. Я их видел — короткие, деловитые, как расписание электрички. «Ок», «буду», «во сколько?», один раз — «скучаю». Контакт был записан просто: «К.»
У меня была такая мысль, тупая и честная: «Она вела журнал. Она вела журнал моих отъездов, и он был расписанием их встреч». Не от случая к случаю. Не в порыве. Система. Три года.
Барсик вылез из-под дивана и прыгнул мне на колени. Я сидел на полу в прихожей, прислонившись спиной к шкафу, и смотрел на жёлтый экран. В квартире пахло жареной картошкой — Зина готовила ужин. Полинка в комнате смотрела мультики, из-за стены доносился тонкий голосок из колонки: «Ну, погоди!»
Я закрыл планшет. Положил обратно на полку. Встал. Вымыл руки, хотя они были чистые. Вышел на кухню.
Зина стояла у плиты, мешала что-то в сковородке. Повернулась.
— Есть будешь? Картошку пожарила, с грибами.
— Буду.
— Полинку зови.
Я позвал Полинку. Мы сели за стол. Я ел. Картошка была хорошая, с лучком, хрустящая. Я съел всю тарелку. Потом выпил чай. Зина рассказывала, что в «Пятёрочке» подорожала гречка, и что Полинке нужны новые колготки, и что соседка с третьего этажа опять затопила. Я кивал. Отвечал. Даже пошутил про соседку. Зина засмеялась.
Ночью я лежал, смотрел в потолок. Зина спала рядом, дышала ровно. Фонарь со двора бил через щель в шторах, рисовал полоску на стене. Я слушал, как тикают часы на холодильнике — старые, механические, ещё Зинина мать подарила на новоселье. Тик-так, тик-так. Считал удары. Потом сбился.
Три года.
Я перебирал в голове свои командировки. Тверь в сентябре двадцать третьего, четыре дня, возвращался злой, потому что заказчик менял ТЗ на ходу. Рязань в декабре, два дня, вернулся раньше на полдня, и Зина тогда удивилась. Точно: удивилась. Она открыла дверь, и у неё было такое лицо, будто я не тот, кого она ждала. Секунда, не больше. Потом обычное: «Ой, ты рано! Я даже ужин не начинала». Я тогда не придал значения. Подумал — устала, не ждала.
Теперь вспомнил.
И ещё вспомнил, как в феврале двадцать четвёртого я вернулся из Калуги днём, а в квартире пахло чужим одеколоном. Не сильно. Едва. Но я уловил, потому что сам никаким одеколоном не пользуюсь, а Зина духи любит цветочные, сладковатые. А тут было что-то терпкое, мужское. Я тогда спросил:
— У нас кто-то был?
— Сантехник приходил, кран на кухне смотрел.
— А, ну ладно.
Сантехник. Кран. Я ведь потом проверил — кран работал как работал. Ничего не чинили.
Но я не стал копать. Знаете, есть такое состояние, когда ты внутри уже всё понимаешь, а вслух себе не говоришь. Потому что если скажешь — надо что-то делать. А делать — это значит ломать. Ипотеку, распорядок, Полинкины утренние «папа, каша готова?», вот эту вот картошку с грибами по пятницам. Всю жизнь.
Так что я лежал. Тик-так. Тик-так.
Утром в субботу я отвёз Полинку на рисование, «Акварелька» на Ленина, двести рублей за занятие. Потом сидел в машине, на парковке у дома культуры. Движок не глушил. Печка работала, стекло запотевало, я его протирал рукавом, и через минуту оно снова затягивалось туманом.
Достал телефон. Открыл контакт «Лёха работа».
— Привет. Ты сегодня как?
— Тоха! Нормально. Чего?
— Пересечёмся? Пиво выпьем.
— Давай. В три в «Якоре»? Там сегодня футбол.
— Давай.
Лёша — мой напарник на объектах. Мужик нормальный, весёлый, разведённый два года. Его Ольга ушла к какому-то менеджеру из строительной фирмы. Лёша тогда запил на неделю, потом вышел, похудел на десять кило и стал ходить в качалку. Теперь любит рассказывать, что «так даже лучше», хотя по глазам видно — не лучше.
В «Якоре» было шумно, пахло жареной рыбой и чесночными гренками. Телевизор над стойкой орал что-то про офсайд. Мы сели в угол, заказали по кружке. Я молчал минут пять, ковырял ногтем этикетку на солонке.
— Тоха, ты какой-то мятый, — сказал Лёша. — Случилось чего?
— Лёш... Ты когда про Ольгу узнал, тебе кто сказал?
Он поставил кружку. Медленно.
— С чего вдруг?
— Просто.
— «Просто» у тебя лицо как у мужика, которому на ногу швеллер упал.
Я помолчал. Из динамика над нами орал комментатор, и это было хорошо — шум прикрывал.
— Я нашёл переписку. На старом планшете. Зина... она, походу, три года, Лёш. Каждая моя командировка. Каждая.
Лёша не переспрашивал. Не ахал. Пододвинул ко мне тарелку с гренками.
— Ешь.
— Не хочу.
— Ешь, говорю. На пустой желудок от таких новостей крышу сносит.
Я взял гренку. Жевал, не чувствуя вкуса.
— Переписка чёткая? — спросил он тихо. — Не трактовки, не «может показалось»?
— Расписание, Лёш. Даты, время. «Он уезжает, приходи». Три года подряд.
Он потёр переносицу. Закрыл глаза на секунду.
— Полинка знает?
— Ты что? Ей шесть лет.
— Я не про это. Я про то, что если ты сейчас шум поднимешь — Полинка попадёт в мясорубку.
— А если не подниму?
— Тогда будешь как я, — он криво усмехнулся. — Я ведь знал за полгода до развода. Полгода терпел. Думал — ради Кирюхи. А Кирюха потом всё равно со мной не остался.
Мы помолчали. На экране кто-то забил гол, бар заорал. Лёша допил пиво, стукнул кружкой о стол.
— Тоха, слушай. Бабы — они... Ну, короче. Ты не горячись. Главное — ребёнок. Поговори с ней сначала, может, врёт, может, было и прошло. Стерпится — слюбится.
Я посмотрел на него. На его качалочную футболку, на лицо, которое было весёлое, а глаза — нет.
— Стерпится, говоришь.
— Ну а что делать. Квартира, ипотека, Полинка. Разведёшься — в съёмную хату на Чехова, тридцатку в месяц отдавать, ребёнка видеть по воскресеньям. Оно тебе надо?
Нет. Не надо. Конечно, не надо.
Я вернулся домой к шести. Забрал Полинку с рисования, по дороге купил ей мороженое. Она ела его в машине, перемазала всю куртку, и я вытирал ей рот салфеткой на светофоре, а она хихикала и говорила: «Пап, ты как мама». И меня от этого «как мама» резануло так, будто она ножом провела.
Дома Зина гладила бельё. Утюг шипел, пар поднимался к потолку. Пахло горячей тканью и каким-то кондиционером для белья — лавандой, что ли.
— Как Полинка? — спросила Зина, не оборачиваясь.
— Нормально. Нарисовала кота. Похож на Барсика, только синий.
— Синий кот, — Зина усмехнулась. — Творческий ребёнок.
Я стоял в дверном проёме, смотрел на её спину. Она гладила мою рубашку. Ту самую, в которой я езжу в командировки. Серую, в мелкую клетку. И мне пришла мысль такая чёткая, холодная: «Она гладит рубашку, в которой я уеду, и для неё это значит — он уедет, можно звонить».
— Зин, — сказал я.
— М?
— У меня командировка на следующей неделе. В Тулу, на три дня. Со среды.
Она даже не обернулась. Утюг скользнул по рукаву.
— Опять? Ты ж только из Твери вернулся.
— Ну, работа.
— Ладно. Полинку к маме отведу на среду, у неё там кружок отменили всё равно.
У меня по спине прошёл холод. Не от её слов — от того, как привычно они прозвучали. Автоматически. Как заученный алгоритм.Он уезжает, Полинку к маме, среда свободна.
Никакой командировки в Тулу у меня не было.
Я её только что выдумал.
И Зина ни на секунду не усомнилась. Не спросила, почему так часто. Не вздохнула даже. Приняла как данность. Потому что для неё каждая моя командировка давно превратилась в расписание. В сигнал.
Я кивнул, развернулся и пошёл в ванную. Включил воду. Сел на край ванны. Вода шумела, и я думал: а ведь та командировка в Тверь три недели назад... я ведь туда тоже не ездил.
Я тогда поругался с Зиной из-за ерунды — она выбросила мою старую куртку, не спросив. Глупо, мелко, но меня накрыло, и я сказал: «Всё, мне в Тверь надо, с утра поеду». А сам снял номер в гостинице «Измайлово» в Москве. Два дня. Просто чтобы побыть одному. Помолчать. Не ссориться.
И если в её переписке на эту «Тверь» тоже есть встреча...
Я выключил воду. Руки были мокрые, я вытер их полотенцем. Полотенце пахло тем же кондиционером — лаванда. Вернулся в прихожую. Полка, ботинки, пакет с пакетами. Планшет.
Я не стал его открывать. Пока не стал.Потому что знал: если открою и найду ту дату, дату «Твери», которой не было, это будет уже не про измену. Это будет про то, что ей было всё равно, куда я еду. Главное — что меня нет.
Я стоял в прихожей, и за стеной Полинка пела что-то, переговариваясь с Барсиком, и Зина стучала утюгом по гладильной доске, и откуда-то с улицы доносился гул машины, и всё было как всегда, и ничего уже не было как всегда.
Старый планшет лежал на полке, серый, с треснувшим углом чехла. Тёплый ещё. Я его недавно держал в руках, и он не успел остыть.
Или это мне казалось.
Я не спал в ту ночь. И в следующую тоже, если честно. Лежал, слушал Зинино дыхание и прокручивал в голове одно и то же, как заевшую пластинку. Каждый раз, когда я собирал сумку — она уже считала дни. Каждый раз, когда я целовал Полинку в лоб и говорил «папа скоро вернётся» — Зина набирала номер. Не сразу, наверное. Может, через час. Может, ждала, пока я выеду за МКАД.
В понедельник я поехал на работу как обычно. Склад промышленного оборудования на Варшавке, прогоны, накладные, запах машинного масла и железа. Лёша сидел рядом в бытовке, жевал бутерброд с колбасой и косился на меня.
— Ну что, поговорил?
— Нет.
— Тоха...
— Не сейчас, Лёш.
Он пожал плечами, отвернулся к своему термосу. Чай у него всегда был слишком сладкий, с четырьмя ложками сахара. Меня от запаха этого чая слегка мутило, но сейчас я вообще ничего не чувствовал. Как заморозка у зубного — вроде лицо есть, а потрогать не можешь.
После обеда мастер выдал наряд на проверку станка в цеху, и я полтора часа ковырялся в электрике, менял контакторы, и руки работали сами, а голова была где-то в другом месте. Там, в прихожей, на полке. Между ботинок.
Во вторник вечером я дождался, пока Зина уложит Полинку. Это у нас ритуал: сказка, потом песенка, потом «водичку хочу», потом «а расскажи ещё», и минут через сорок — тишина. Зина вышла из детской, прикрыла дверь. Улыбнулась мне устало.
— Уснула. Еле-еле.
— Зин, сядь.
Она посмотрела на меня. Что-то мелькнуло в глазах — не страх, нет. Настороженность. Как у кошки, которая услышала звук, но ещё не поняла, откуда.
— Что случилось?
— Сядь, я сказал.
Она села за кухонный стол. Я стоял у окна, спиной к ней. За окном горел фонарь и та синяя «газель» по-прежнему стояла во дворе, припорошённая свежим снегом.
— Я не буду ходить вокруг, — сказал я. — Планшет. Старый. Который ты просила выбросить.
Тишина. Я не оборачивался. Считал про себя: одна секунда, две, три, четыре...
— Ты его не выбросил? — голос ровный, но слишком ровный.
— Нет.
— И что?
— Зин, не надо «и что».
Я повернулся. Она сидела прямо, руки на столе, пальцы сцеплены. Лицо — как маска. Ни краски, ни бледности. Просто лицо.
— Твоё облако осталось залогиненным, — сказал я. — Скриншоты переписки. Три года, Зина. Три года ты расписывала мои командировки, как расписание электрички.
Она не заплакала. Я почему-то думал, что заплачет сразу. Что будет как в кино — слёзы, «прости, я всё объясню», трясущиеся руки. Ничего этого. Она смотрела на меня, и я видел, как у неё за глазами крутятся варианты. Что сказать. Как повернуть.
— Харитон, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ты думаешь, что я... что у меня был кто-то.
— Нет. Я не думаю. Я знаю. «К.» Он приходил сюда. Каждый раз, когда я уезжал. Полинку ты отводила к маме. Три года. Я что-то пропустил?
Пауза. Холодильник загудел, как всегда, с этим тоненьким подвыванием — надо было мастера вызвать ещё в ноябре, да всё руки не доходили.
— Его зовут Костя, — сказала Зина тихо.
Я усмехнулся. Не от веселья. От того, что она назвала имя. Как будто это что-то меняло. Как будто «Костя» лучше, чем «К.», как будто от того, что у него есть имя, всё становится более объяснимым.
— И давно вы с Костей?
— Это закончилось.
— Я спросил — давно?
— Два с половиной года.
— А в переписке — три.
Она наконец отвела взгляд. Посмотрела на свои руки. Пальцы разжались, легли на стол ладонями вниз.
— Первые месяцы мы просто... переписывались. Не виделись.
— «Приходи в семь» — это переписка?
— Это позже началось.
— Когда именно?
Она помолчала. За стеной что-то скрипнуло — Полинка повернулась во сне, наверное.
— После... ну, ты помнишь. После всего того, что было.
Я помнил. Вернее, я знал, о чём она говорит. О том, о чём мы оба не говорим уже три года. Комната в конце коридора, которую мы называем «кладовкой». В которой стоят коробки, лыжи и гладильная доска. А должна была стоять кроватка.
— Не надо, — сказал я.
— Что — не надо?
— Не надо этим объяснять.
— Я не объясняю. Ты спросил — когда.
— Я спросил — когда. Не спросил — почему.
Она подняла голову. В глазах мокро, но не плачет. Держится.
— Ты ведь тоже не спросил тогда, — сказала она. — Тогда, три года назад. Ты ни разу не спросил, как я.
— Я спрашивал.
— Ты спрашивал «тебе чего-нибудь нужно?». Это не то же самое.
Вот. Вот оно. Я чувствовал, как она разворачивает всё это в мою сторону. Как зеркало поворачивают. И самое паршивое — в этом была доля правды. Маленькая, кривая, больная, но была. Я тогда не знал, что говорить. Вернулся с работы, увидел её на кровати, скрюченную, и у меня отнялся язык. Я мог починить любой станок, перебрать автомат на сто ампер с закрытыми глазами, а сказать жене правильные слова не мог. И я просто делал. Готовил, убирал, водил Полинку в садик, молчал, ждал, пока пройдёт.
Не прошло. Как оказалось.
— Зина, — я сел напротив неё, — я не собираюсь обсуждать, кто виноват в том, что было три года назад. Я спрашиваю про сейчас. Это закончилось или нет?
— Закончилось.
— Когда?
— В декабре.
— Почему?
— Потому что... ну, просто закончилось. Он женился.
Я прикусил язык. Он женился. Не она закончила. Не она выбрала семью. Он женился, и выбора не стало. Я хотел это сказать, но не сказал. Удержался. Потому что если скажу — это будет уже крик, а кричать я не умею. Не мой способ.
— Ясно, — сказал я.
— Харитон, я знаю, что ты сейчас чувствуешь.
— Не надо мне рассказывать, что я чувствую.
— Хорошо. Прости.
Вот это «прости» повисло между нами, как дым. Не конкретное «прости за то-то», а такое общее, ватное. Она его бросила в воздух и ждала, поймаю или нет.
Я встал, налил воды из чайника. Чайник был ещё горячий. Вода обожгла нёбо, и я даже обрадовался этому — хоть что-то ощутимое.
— Я хочу, чтобы ты знал, — Зина заговорила быстрее, как будто боялась, что я сейчас встану и уйду, — я ни разу, ни одного раза не думала уходить. Ни разу. Это была... ошибка. Огромная, тупая ошибка. Я не оправдываюсь. Но семья — это всегда было главное. Ты и Полинка.
Я поставил чашку на стол. Аккуратно, без звука.
— Ты мне на двадцать третье подарила планшет.
— Да.
— Новый. А старый попросила выбросить. Потому что на старом было всё это.
Она сглотнула.
— Я думала, что облако... что оно не синхронизируется уже. Планшет же старый, я думала...
— Ты не думала. Ты надеялась.
Тишина. Часы на холодильнике тикали. За стеной Полинка дышала. Фонарь за окном мигнул и выправился.
— Харитон, что ты хочешь? — спросила Зина. Голос сел. — Развод?
Вот так. Прямо. Без подготовки, без обиняков. Развод — как выстрел в упор.
— Я не знаю, — сказал я честно.
— Пожалуйста, не руби сейчас. Не сегодня. Давай... давай поживём, подумаем. Ради Полинки хотя бы.
— Не цепляй сюда Полинку.
— Она — часть этого. Хочешь или нет.
Я замолчал. Она была права. Полинка — часть, и самая тяжёлая часть. Шесть лет, рисует синих котов, засыпает только после сказки, боится темноты, любит мороженое «за три рубля» из «Магнита». И утром она выйдет на кухню и скажет: «Пап, а каша готова?» И мне нужно будет сидеть за этим столом, и варить кашу, и отвечать.
— Ладно, — сказал я. — Не сегодня.
Зина выдохнула. Коротко, рвано. Потянулась ко мне рукой через стол, но я встал и пошёл в комнату, и она убрала руку.
Следующие три дня мы жили как обычно. То есть нет, не как обычно. Как два человека, которые играют в «обычно». Я утром варил кашу, Зина собирала Полинку в садик. Вечером мы смотрели телевизор, и между нами на диване сидела Полинка, и это было удобно — потому что она заполняла пространство, которое иначе превратилось бы в пропасть. Мы разговаривали, но только о быте. Садик, работа, продукты, погода. Ни слова о переписке, о «К.», о планшете. Как будто тот вечер на кухне приснился.
Я заметил — Зина стала мягче. Готовила каждый вечер, хотя раньше через раз заказывали доставку. Спрашивала, как на работе. Улыбалась чаще. И мне от этого становилось хуже, потому что я не мог понять: это настоящее — или она просто латает дыру, пока не рассосётся?
В четверг я зашёл в ванную и увидел, что она убрала его одеколон. Нет, не так. Я увидел, что на полке в ванной стоят только мои вещи: бритва, пена, шампунь. А раньше... раньше я не обращал внимания. Но теперь, задним числом, кажется, что-то стояло лишнее. Маленький флакон, тёмный, я принимал его за освежитель воздуха.
Или мне уже мерещилось. Бывает так — начинаешь копать, и каждая мелочь становится уликой.
В пятницу Зина испекла пирог с капустой. Полинка помогала — перемазала мукой всю кухню, и Барсик ходил белыми лапами по коридору, оставляя следы. Зина смеялась, и я смотрел на неё и думал: вот она. Моя жена. Красивая. Тридцать пять, круги под глазами, руки в муке. Мать моей дочери. И три года она жила двойной жизнью, а я приезжал из командировок и не замечал ничего, кроме разве что запаха чужого одеколона, который списал на сантехника.
Мы поужинали. Пирог был вкусный, с яйцом и зелёным луком. Полинка уснула рано, устала. Зина вымыла посуду, вытерла стол, повесила полотенце. Повернулась ко мне.
— Харитон.
— М.
— Спасибо, что не...
— Не надо.
— Нет, подожди. Спасибо, что не при Полинке. И что дал время. Я знаю, что не заслуживаю.
Я кивнул. Не потому что простил. А потому что кивать было проще, чем говорить.
Она подошла, обняла меня. Прижалась щекой к плечу. И я почувствовал, как она дрожит. Мелко, как озноб. Я постоял, потом положил руку ей на спину. Не обнял — просто положил. Она дрожала, а я стоял и думал: а ведь, может, Лёша прав. Стерпится. Ребёнок, ипотека, быт. Она закончила. Он женился. Всё. Было и прошло. Три года — это много, но если считать вперёд, впереди ещё тридцать. Может, и вытянем.
Зина подняла голову. Посмотрела мне в глаза. Глаза были мокрые, красные.
— Я больше никогда, — сказала она. — Слышишь? Никогда.
— Ладно.
— Ты мне веришь?
— Не знаю. Но ладно.
Она кивнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони. Ушла в ванную. Я слышал, как зашумела вода.
Я сел на кухне, один. Пирог стоял на столе, накрытый полотенцем. Часы тикали. Барсик запрыгнул на стул и уставился на меня своими жёлтыми глазами. Я погладил его по голове, и он замурчал, и от этого мурчания мне стало почти спокойно. Почти.
«Ну вот, — подумал я. — Вот и поговорили. Переживём».
И тут я вспомнил.
Тверь.
Та командировка, которой не было. Три недели назад. Когда я поругался с ней из-за куртки и уехал в «Измайлово» на два дня.
Зина думала, что я в Твери. Я сказал «мне надо в Тверь» и уехал. А на планшете... я ведь не проверил. Я читал скриншоты до января двадцать четвёртого и остановился. Не долистал до конца.
Если на «Тверь» тоже есть встреча — значит, она не закончила в декабре. Она соврала. «Он женился» — а может, и не женился. Может, это тоже часть расписания. Может, прямо сейчас, пока она плачет в ванной и обещает «никогда», там, в её телефоне, уже набрано сообщение.
Барсик мяукнул. Я опустил руку, которой его гладил, и понял, что сжал её в кулак.
Встал. Тихо прошёл в прихожую. Полка, ботинки, пакет с пакетами. Планшет. Достал. Включил. Экран зажёгся жёлтым, тусклым светом. Пальцем ввёл пин-код. Открыл облако. Зашёл в папку со скриншотами.
Листал, листал, листал. Октябрь двадцать третьего, ноябрь, декабрь, январь, март, май, лето, осень, зима двадцать четвёртого...
Вот. Январь двадцать пятого. Последний скриншот. Дата — третье февраля. За три недели до сегодня.
«В Тверь уехал, до пятницы».
И ответ:
«Буду в восемь. Скучал».
Не «скучаю». «Скучал». Как будто между ними было расставание, и теперь — снова.
В декабре она не закончила. В декабре она соврала.
И этот человек был здесь, в моей квартире, пока я сидел в гостинице «Измайлово» и смотрел в стену, потому что не мог подобрать слова для ссоры из-за куртки.
Я сидел на полу в прихожей, второй раз за эту неделю, и смотрел на экран. Из ванной доносился шум воды. Зина мылась. А я держал в руках серый планшет с треснувшим чехлом и понимал, что тот разговор на кухне, те слёзы, то «никогда больше» — всё это было так же аккуратно рассчитано, как расписание встреч. Она знала, что я найду переписку. Может, не планировала, но была готова. И сценарий у неё был: поплакать, сказать «ошибка», сказать «закончилось», сказать «он женился», обнять, подождать. И я почти купился.
Вода в ванной выключилась. Зина вышла в халате, с мокрыми волосами. Увидела меня в прихожей. Увидела планшет.
И всё поняла.
— Харитон...
— Третье февраля, — сказал я. — Тверь. Которой не было.
У неё побелели губы. Я видел это даже в тусклом свете прихожей.
— Что значит — не было?
— Я не ездил в Тверь. Я был в Москве. В гостинице. Два дня. Просто хотел побыть один.
Она стояла в дверях ванной, в халате, и вода капала с её волос на линолеум. Кап. Кап. Как метроном.
— Ты не был в Твери? — повторила она.
— Нет. И тебе было всё равно, куда я еду. Тебе было важно только одно — что меня нет дома. Ты даже не проверяла. Ты просто нажимала кнопку.
— Это не так.
— Зина. «Скучал». Это он написал третьего февраля. Ты мне десять минут назад сказала, что всё закончилось в декабре.
Молчание. Кап, кап. Барсик выглянул из кухни, посмотрел на нас и ушёл обратно. Умный кот, чувствует, когда лучше не вмешиваться.
— Это был последний раз, — Зина заговорила быстро, проглатывая слова. — Правда, последний. Он написал, я... я не знала, как отказать, и...
— Не знала, как отказать.
— Харитон, я понимаю, как это звучит.
— Нет. Ты не понимаешь. Ты мне только что, на этой кухне, в глаза говорила «никогда». С мокрыми глазами. И ты знала, что третьего февраля он был здесь. Ты это знала и всё равно сказала «никогда».
Она открыла рот и закрыла. Открыла снова.
— Я думала, если скажу правду, ты сразу уйдёшь.
— А так, значит, не уйду?
— Я надеялась...
— Ты надеялась, — повторил я.
Как и с планшетом. Она не думала — она надеялась. Надеялась, что облако не синхронизируется. Надеялась, что я выброшу. Надеялась, что если соврать красиво, я проглочу и забуду. Вся её стратегия строилась на моей лени, моём молчании и моей привычке не задавать вопросов.
И три года это работало.
Я положил планшет на полку. Встал с пола. Колени хрустнули — тридцать семь лет, полы в прихожей холодные, и я просидел на них минут двадцать.
— Ложись спать, — сказал я. — Полинке завтра в садик к восьми.
— А ты?
— Я на кухне посижу.
— Харитон, пожалуйста...
— Иди спать, Зин.
Она постояла ещё секунду. Потом развернулась и ушла в комнату. Дверь не закрыла. Я слышал, как она легла, как скрипнула кровать, как она втянула воздух, коротко, рвано, и я понял, что она плачет, но беззвучно, в подушку.
А я сидел на кухне и смотрел на пирог с капустой, накрытый полотенцем. Хороший пирог. С яйцом и зелёным луком. Она пекла его для меня. Или для нас. Или чтобы заткнуть дыру. Или всё сразу. Я уже не понимал, где заканчивается настоящее и начинается ремонт по живому.
Часы тикали. Тик-так. Тик-так.
За окном начал падать снег, и фонарь высвечивал его жёлтым конусом, и хлопья были крупные, мокрые, февральские. Последний снег перед весной.
Я просидел на кухне до четырёх утра. Пил чай, остывший, потом холодный. Чайник не грел — не хотелось шуметь. Смотрел, как снег заваливает двор, как «газель» превращается в белый холм, как фонарь мигает всё реже, будто тоже устаёт.
В голове было пусто. Не спокойно — именно пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Стены есть, пол есть, а встать не на что.
Утром я поднялся раньше всех. Сварил кашу. Овсянку, на молоке, с сахаром и маслом, как Полинка любит. Разложил по тарелкам. Поставил чайник, нормальный, горячий. Нарезал хлеб. Когда Полинка вышла, сонная, в пижаме с зайцами, каша уже стояла на столе.
— Пап, а каша готова?
— Готова, садись.
Она села, болтая ногами, которые не доставали до пола. Взяла ложку, зачерпнула, подула. Посмотрела на меня исподлобья.
— Пап, ты чего грустный?
— Не грустный. Не выспался просто.
— А мама?
— Мама сейчас встанет.
Зина вышла через десять минут. Глаза припухшие, волосы собраны кое-как. Посмотрела на стол, на кашу, на меня. Я отвёл взгляд. Она села, налила себе чай. Полинка рассказывала про сон, в котором Барсик летал на самолёте, и мы оба кивали и улыбались в нужных местах, и со стороны это выглядело как обычное утро обычной семьи. Семейная история из рекламы масла: папа, мама, дочка, каша, кот под столом.
Только я видел, как Зина держит чашку. Двумя руками, крепко, будто боится, что отберут. И пальцы белые.
Я отвёз Полинку в садик. На обратном пути заехал на работу, сказал мастеру, что беру отгул. Мастер покосился, но кивнул — я за три года ни одного не брал, имел право. Лёша перехватил меня на проходной.
— Тоха, ты чего? Бледный, как стена.
— Отгул.
— Случилось?
— Потом, Лёш. Потом.
Он схватил меня за рукав.
— Слушай. Я тебе одну вещь скажу, и ты не обижайся. Я когда разводился, знаешь, что было самое хреновое? Не то, что Ольга ушла. А то, что я полгода сам себя уговаривал остаться. Полгода жрал себя изнутри. Не повторяй.
— Ты же сам говорил — стерпится.
Лёша отпустил мой рукав. Сунул руки в карманы.
— Я много чего говорил. Не всё из этого умного.
Я кивнул. Сел в машину. Ключ в замке, движок завёлся со второго раза — аккумулятор подсаживался на морозе, надо было менять ещё в декабре. Включил печку, сидел, ждал, пока прогреется. Руки на руле. Костяшки белые, как у Зины на чашке.
Вместо дома поехал к матери, в Климовск. Двадцать минут по Симферопольскому, если без пробок. Пробки были, конечно, но небольшие, и я добрался за полчаса. Мать открыла дверь, увидела меня и сразу:
— Господи, случилось что?
— Нет. В гости.
— В десять утра в понедельник? Харитон, я тебя родила, не ври мне.
Я зашёл. Она поставила чайник, настоящий, на плите, со свистком. Достала банку варенья, смородиновое. Баранки. Я сел на табуретку, на ту самую, на которой сидел в детстве, когда делал уроки. Двадцать пять лет прошло, а табуретка та же.
— Мам, — сказал я, — я у тебя поживу пару дней? Мне подумать надо.
Она замерла с банкой в руках. Поставила на стол. Медленно.
— Поругались?
— Вроде того.
— Сильно?
— Мам, я не хочу пока рассказывать.
Она посмотрела на меня долго, тяжело. Потом кивнула.
— Комната твоя не занята. Бельё чистое в шкафу. Полинка с кем?
— В садике. Зина заберёт.
— Ладно.
Она больше не спрашивала. Мать у меня умная, всегда чувствует, когда давить нельзя. Налила чай, положила варенья, села напротив. Чайник засвистел, она сняла его с огня. Кухня маленькая, пять метров, обои в цветочек, которые я сам клеил лет десять назад. Пахло свистком и смородиной.
Я просидел у матери весь день. Ничего не делал. Лежал на диване в своей бывшей комнате, смотрел в потолок. Потолок был с трещиной, которая тянулась от люстры к углу, как русло реки на карте. Я помнил эту трещину с детства, она была всегда. Росла потихоньку, сантиметр в год.
Зина позвонила в обед.
— Ты где?
— У матери.
Пауза.
— Надолго?
— Не знаю.
— Харитон, давай поговорим. Нормально. Приезжай вечером.
— Я позвоню.
— Полинка будет спрашивать.
— Скажи, что на работе задержался.
Я положил трубку. И вот от этого «скажи, что на работе задержался» мне самого себя стало тошно. Потому что я сделал ровно то, что делала она. Соврал. Попросил её соврать ребёнку. Чтобы выиграть время.
Лёшины слова крутились в голове: «Полгода жрал себя изнутри. Не повторяй». А чего не повторять-то? Уйти — и что? Съёмная однушка, алименты, ипотеку платить всё равно, потому что квартира на двоих, а если продавать — Полинке жить негде. И я буду приезжать по воскресеньям, забирать её на четыре часа, водить в парк, покупать мороженое, а потом возвращать, и она будет обнимать меня в дверях и говорить: «Пап, а можно ты останешься?» И я буду говорить: «В следующий раз, зайка». Каждое воскресенье. Из жизни в жизнь.
А если остаться? Если проглотить, как Лёша советовал? Тогда каждый раз, когда у меня командировка — настоящая, не выдуманная — я буду лежать в гостинице какой-нибудь Рязани и думать: сейчас или нет? Он женился или не женился? Она соврала один раз, два, три — а на четвёртый правду скажет? Так не живут. Так гниют.
Вечером мать принесла мне тарелку супа. Куриная лапша, густая, с укропом. Я съел. Она забрала тарелку и уже в дверях сказала, не оборачиваясь:
— Она хорошая мать, Харитон. Но хорошая мать и хорошая жена — это разные вещи. Ты это сам знаешь.
Дверь закрылась. Я лежал и думал о том, что мать знает больше, чем говорит. Она никогда не любила Зину — нет, не так. Она любила, но настороженно, как любят невесток: с надеждой и с опаской. И после того, что случилось три года назад, после больницы, после всего — мать приезжала, помогала с Полинкой, варила бульоны, но с Зиной почти не разговаривала. Как будто что-то почуяла. Или увидела. Матери такое видят.
Во вторник я вернулся домой. Не потому что решил — потому что Полинка позвонила вечером и сказала: «Пап, а ты придёшь? У Барсика день рождения». У Барсика не было никакого дня рождения, мы его подобрали на улице и даже не знали, когда он родился. Но Полинка решила, что сегодня, и спорить с шестилетним человеком было бессмысленно.
Я приехал. Полинка повесила на Барсика бумажную корону. Барсик терпел с мученическим видом. Зина стояла в стороне, у раковины, и мыла посуду. Когда я вошёл, она обернулась, и у неё дёрнулось лицо. Одно движение, секундное, как судорога. Потом — улыбка. Ровная, аккуратная.
— С возвращением.
— Угу.
Полинка потащила меня в комнату — показывать рисунок, который она нарисовала для Барсика. На рисунке был кот в короне, рядом — семья: папа, мама, Полинка. Все держатся за руки. Солнце в углу. Домик с трубой. Дым из трубы — колечками.
Я смотрел на этот рисунок, и мне стало трудно дышать.
Вечером, когда Полинка уснула, мы сидели на кухне. Снова. Та же кухня, тот же стол, те же часы, тот же холодильник с подвыванием. Пирог с капустой доели ещё вчера, и теперь на столе стояла просто пустая тарелка и две чашки.
— Ты ездил к маме, — сказала Зина. Не спросила — констатировала.
— Да.
— Она знает?
— Нет. Я не рассказывал.
Зина опустила глаза.
— Спасибо.
— Я не для тебя молчал.
Она кивнула.
— Что ты решил?
Я не ответил. Взял чашку, повертел в руках. Чашка была старая, из набора, который нам подарили на свадьбу. Белая, с синей каёмкой. Из шести штук осталось три — остальные побились за эти годы.
— Зин, мне нужно спросить одну вещь. И ты мне ответишь честно. Один раз. Если соврёшь, я пойму. И тогда уже всё.
— Спрашивай.
— Та комната в конце коридора. Кладовка. Он там был?
Зина побледнела. Медленно. Как будто из неё выливали краску.
— Нет, — сказала она шёпотом. — Никогда. Нет.
Я смотрел на неё. Долго. Искал ложь, как ищут трещину в металле — на ощупь, по вибрации. Не нашёл.
— Ладно, — сказал я.
— Харитон, эта комната...
— Я знаю.
— Мы ведь так и не поговорили. Три года. Ни разу. Ты приходил с работы, видел закрытую дверь и шёл мимо. Каждый день.
— Я шёл мимо, потому что не знал, что сказать.
— А я ждала, что скажешь. Хоть что-нибудь.
Мы замолчали. За окном шумел ветер, февральский, с подвыванием, похожий на холодильник. Или холодильник был похож на ветер. Я уже путал.
— Это не оправдание, — сказала Зина. — Я знаю. Я не говорю, что из-за этого. Я говорю, что после этого я осталась одна. Ты был рядом, но тебя не было. Ты работал, ездил, чинил станки, привозил деньги. А я сидела в этой квартире и разговаривала с шестилетним ребёнком и котом. И стены. И та дверь в конце коридора.
— И поэтому ты позвонила Косте.
— Я не звонила. Он сам нашёл. Бывший одноклассник. Написал в сети. Сначала просто разговоры. Потом... да. Потом не просто.
Я допил чай. Поставил чашку. Синяя каёмка, свадебный подарок.
— Ладно, Зин. Вот что я тебе скажу. Я не буду кричать. Не буду бить посуду. Не буду устраивать сцены. Мне тридцать семь лет, и у меня есть дочь, и я буду вести себя так, чтобы она потом, когда вырастет, не вспоминала, как папа орал на маму на кухне.
Зина слушала, не шевелясь.
— Но жить с тобой я не могу.
— Харитон...
— Подожди. Дослушай. Не могу. Не потому что не хочу, а потому что каждый раз, когда я буду уезжать, я буду знать. И ты будешь знать, что я знаю. И мы будем друг на друга смотреть и видеть это. И Полинка, может, не сейчас, но через год, через два — она тоже увидит. Дети не тупые, Зин. Они чувствуют.
— И что ты предлагаешь?
— Я перееду. Найду что-нибудь рядом, чтобы в садик мог возить. Ипотеку буду платить, квартира пусть будет ваша с Полинкой. Разведёмся тихо, без суда, если получится.
Зина сидела очень прямо. Как тогда, когда я впервые сказал про планшет. Только теперь она не искала варианты. Она знала, что вариантов не осталось.
— Полинка... — начала она.
— Полинку я буду видеть столько, сколько она захочет. Не по расписанию. Не по графику. Столько, сколько захочет. И ты мне в этом не будешь мешать.
— Я никогда бы не стала...
— Зин. Ты три года говорила «никогда». Давай без этого слова.
Она вздрогнула, как от пощёчины. И я видел, что это попало. Точно, глубоко. Не потому что я хотел сделать больно. А потому что это была правда, и правда бьёт больнее всего.
Она долго молчала. Потом встала, подошла к окну. Стояла спиной ко мне, как я стоял спиной к ней в тот первый вечер. И я подумал, что мы всю эту неделю только и делали, что разворачивались друг к другу спинами.
— Ты хороший отец, Харитон, — сказала она в окно. — Лучше, чем муж. Прости, что так говорю. Но это правда.
Я не ответил. Она была права. И это было больнее всего остального.
Я встал. Прошёл в прихожую. Полка, ботинки, пакет с пакетами. Планшет. Серый, с треснувшим углом чехла. Он всё ещё лежал там, тёплый от батареи, которая грела снизу.
Я взял его. Вернулся на кухню. Положил на стол перед Зиной.
— Вот. Теперь можешь выбросить.
Она посмотрела на планшет. Потом на меня.
— Я не хочу его трогать.
— Ладно. Тогда я сам.
Я открыл мусорное ведро, то, которое под раковиной, с педалью. Положил туда планшет. Он лёг поверх картофельных очисток и пустого пакета из-под молока. Педаль отпустилась, крышка закрылась.
Всё. Улика, расписание, три года, тридцать скриншотов, «К.», «скучал», «буду в восемь». Всё в ведре, под крышкой. Можно вынести, можно оставить. Разницы уже нет.
Я ушёл в комнату. Достал из шкафа сумку, ту, с которой езжу в командировки. Серая, спортивная, с оторванной молнией на кармане. Положил пару рубашек, джинсы, бритву, зарядку. Документы. Паспорт. Свидетельство о рождении Полинки — копию, которую держал в ящике стола.
Зина стояла в дверном проёме, смотрела.
— Сейчас? — спросила она. — Ночью?
— Завтра. С утра. Отвезу Полинку в садик и поеду.
— Куда?
— К матери пока. Потом найду жильё.
— А Полинке что скажем?
— Что папа будет жить отдельно, но будет рядом. Что папа и мама её любят. Что ничего не изменилось.
— Всё изменилось, Харитон.
— Для неё — нет. Если мы не облажаемся.
Зина прислонилась к дверному косяку. Закрыла глаза. Лицо усталое, взрослое, и в этот момент я увидел в ней ту женщину, в которую влюбился девять лет назад. На остановке, в Подольске, под дождём, без зонта. Она тогда смеялась, хотя была мокрая насквозь. И я отдал ей свою куртку. Ту самую куртку, из-за которой мы поругались три недели назад.
Из-за куртки, которую она выбросила.
Может, и куртку она выбросила не просто так. Может, и куртка ей напоминала. Я не знаю. Уже не важно.
— Ты мне никогда не скажешь, почему на самом деле, да? — спросила Зина. — Почему уходишь. Не из-за Кости. Не из-за переписки.
— А из-за чего?
— Из-за того, что ты так и не смог сказать мне ни одного слова про ту комнату. Три года. Ни одного. А я ждала.
Я застегнул сумку. Молния заела, как всегда. Я дёрнул сильнее. Поехала.
— Может быть, — сказал я. — Может быть, и из-за этого тоже.
Утром я встал в шесть. Сварил кашу. Последний раз на этой кухне, хотя я тогда ещё не формулировал это так — «последний раз». Полинка вышла, села, болтая ногами.
— Пап, а каша готова?
— Готова, зайка. Садись.
Она ела, рассказывала сон. В этот раз Барсик не летал на самолёте, а плавал на подводной лодке. Я слушал, и мне было хорошо и больно одновременно, и я не знал, что так бывает, пока не почувствовал.
Зина не вышла. Я слышал — она не спала, ходила по комнате. Но не вышла. И я был ей за это благодарен, потому что если бы мы сейчас сели втроём за этот стол, я бы не выдержал. Не расклеился бы, нет. Просто остался бы. И это было бы хуже всего.
Я отвёз Полинку в садик. Она выбежала из машины, обернулась, помахала рукой. Розовая куртка, жёлтый рюкзак, шапка набок.
— Пап, заберёшь вечером?
— Заберу.
Она убежала. Дверь садика закрылась. Я сидел в машине, руки на руле, двигатель работал, печка гудела. Снег перестал идти. Небо было серое, низкое, февральское, но на востоке, у самого горизонта, проступала тонкая полоса — не свет ещё, просто обещание, что он будет.
Я включил передачу. Выехал со стоянки. Повернул не к дому, а на Симферопольское шоссе, в сторону Климовска.
Телефон лежал на соседнем сиденье. Экран потух. Зина не звонила.
Я опустил окно на два пальца. Холодный воздух ударил в лицо, мокрый, с запахом тающего снега и бензина. Февраль кончался. Впереди была дорога, и мартовская слякоть, и съёмная квартира, и воскресенья с Полинкой, и пустые вечера, и заново. Всё заново.
Я вдохнул. Глубоко. До самого дна.
И поехал.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!