Мои воспоминания об императоре Николае II (часть 6, последняя).
ЧАСТЬ 1 ЧАСТЬ 2 ЧАСТЬ 3 ЧАСТЬ 4 ЧАСТЬ 5
- Юрий Никифорович Данилов — один из видных военачальников царской России начала XX века. Был руководителем оперативного отделения Главного штаба армии. С 1920 года в эмиграции. Печатал воспоминания в зарубежных изданиях «Голос минувшего», «Современные записки», «Воля России». Публикуемые мемуары напечатаны в «Архиве русской революции» (Берлин, 1928, № 19).
— Это прежде всего доказывает правильность вашего совета Государю: не отправлять телеграмм об отречении до беседы с ожидаемыми депутатами, — ответил я.
— Да, но мне думается, что в царском поезде происходят какие-то колебания в этом отношении. Я вижу это из того, что Государь присылал ко мне Нарышкина взять назад отданные мне временно на хранение телеграммы.
— Как же поступили вы, Николай Владимирович? — спросил я.
— Я сказал Нарышкину, что буду по этому поводу с личным докладом у Государя, и затем действительно прошел в вагон к Его Величеству. Государь объяснил мне свое требование о возвращении телеграмм его настоятельным желанием не отправлять таковые впредь до нового распоряжения. Я успокоил его в этом отношении, и телеграммы остались у меня. Но в этом эпизоде, — добавил генерал Рузский, — я усмотрел наличие в царском вагоне каких-то новых колебаний.
Только впоследствии мне пришлось узнать, что Государь в этот период дня долгое время совещался с лейб-хирургом профессором С. П. Федоровым о здоровье своего сына. Получив новое подтверждение о неизлечимой болезни цесаревича Алексея. Государь-император, видимо, тогда же решил изменить характер своего отречения и отказаться от престола не только за себя, но и за сына. Генералу Рузскому он, однако, о своем новом решении не сказал ни слова. Чрезвычайно живо описывается в некоторых воспоминаниях тот, скажу «подсознательный», процесс, который в конце концов вылился в определенную мысль о неизбежности немедленного отречения от престола императора Николая. Однако авторы этих воспоминаний ошибаются, когда говорят, что мысль эта была впервые оформлена не в столице, а в Ставке, и при этом называют, в целях обвинения, имя генерала Алексеева. Из приведенного выше мною рассказа видно, что уже в ночь на второе марта председатель Государственной Думы во время своей беседы с Н. В. Рузским определенно затронул династический вопрос. Что же касается генерала Алексеева, то последний лишь присоединился к мысли, высказанной по этому вопросу М. В. Родзянкой, и передал ее на заключение главнокомандующих фронтами в телеграмме того же второго марта, но отправленной из Ставки, как мною уже отмечалось, лишь утром названного числа.
Я не думаю, чтобы почин в вопросе об отречении мог иметь какое-либо решающее значение, ибо мысль о неизбежности такового отречения зарождалась у массы людей и притом у части их — задолго до возникновения сейчас описываемых событий. Вытекала же она из оценки ими реальной обстановки того времени. И если я счел необходимым остановить на данном обстоятельстве внимание моих читателей, то лишь в интересах исторической точности хода событий. Важно, наоборот, отметить, что уже к ночи на второе марта эта мысль созрела и в Петрограде и в Ставке окончательно, и что она стала обсуждаться громко, но не в качестве принудительного революционного «действа», а как лояльный акт, долженствовавший исходить сверху и казавшийся наиболее безболезненным выходом из создавшегося тупика. В такой постановке вопрос подвергся обсуждению и во Временном комитете членов Государственной Думы, причем этот комитет пришел к выводу о желательности доведения его заключения до сведения Государя. Точно так же было поступлено и начальником Штаба Верховного Главнокомандующего, равно главнокомандующими всеми фронтами, представившими честно и откровенно свои мнения на высочайшее воззрение. Здесь не было потому ни «измены», «ни тем более «предательства».
Эти слова, найденные впоследствии в дневнике отрекшегося императора, должны были быть отнесены, конечно, не к тем., кто брал на себя решимость высказываться в столь трудное время о возможных выходах из положения, но скорее к тем, кто, горой стоя за устаревшие формы самодержавия в дни «силы» последнего, исчез с лица земли в решительную минуту и оставил царя, как жертву и искупление за упрямое безумие его прежних советников! Для выполнения ответственной задачи по осведомлению императора Николая II о том, что комитет Государственной Думы находит единственным выходом из создавшегося положения его отречение в пользу сына императора и для доставления, в случае согласия Государя с этим мнением, соответствующего манифеста, добровольно вызвались выехать в Псков А. И. Гучков и В. В. Шульгин. Оба эти лица, принадлежа к монархическим партиям, насколько мне известно, полагали, что передача акта об отречении императора Николая II в пользу сына через них не будет знаменовать окончательного крушения в России монархии вообще, и династии в частности. Правда, А. И. Гучков был из числа тех общественных деятелей, которых особенно не любили при дворе, считая их лидерами оппозиции и врагами «святого старца», но там, при дворе, простодушно полагали вообще, что всякая оппозиция вредна и непременно несет в себе зародыши революционности, во всяком случае совсем иначе могло быть истолковано дело отречения, если бы в поездке к царю приняли участие представители левых партий, как об этом одно время шли разговоры в Таврическом дворце.
— Я отлично понимаю, почему я еду,— говорит в своих воспоминаниях В. В. Шульгин. — Я чувствовал, что невозможно поставить Государя лицом к лицу с «Чхеидзе». Отречение должно быть передано в руки монархистов и ради спасения монархии.
Так ставился вопрос в то время лояльными кругами.