Мои воспоминания об императоре Николае II (часть 3).
- Юрий Никифорович Данилов — один из видных военачальников царской России начала XX века. Был руководителем оперативного отделения Главного штаба армии. С 1920 года в эмиграции. Печатал воспоминания в зарубежных изданиях «Голос минувшего», «Современные записки», «Воля России». Публикуемые мемуары напечатаны в «Архиве русской революции» (Берлин, 1928, № 19).
Многое изменилось в обстановке. Неудовлетворенная войной, раздираемая внутренним неустройством, атакованная со всех сторон вражеской пропагандой, Россия глухо волновалась. Земля оскудела, заводы бастовали, железные дороги останавливались... Неизбежно надвигалась революция. В конце февраля 1917 года в Петрограде начались беспорядки, в которых приняли участие рабочие и запасные, переполнявшие сверх всякой меры столичные казармы. Император Николай II находился в Ставке, перенесенной еще в 1915 году в Могилев. Обеспокоенный характером беспорядков и размером их, он в ночь на 28 февраля выехал в Царское Село, командировав в столицу с особым отрядом находившегося при нем и пользовавшегося его доверием генерал-адьютанта Иванова. Однако 1 марта 1917 года после полудня от дворцового коменданта генерала Воейкова была получена в штабе Северного фронта из Старой Руссы совершенно неожиданно поразившая всех нас телеграмма с сообщением, что через Дно и Псков следует Государь. Ни о цели поездки, ни о порядке следования царского поезда никаких сведений в телеграмме не имелось, и штаб Северного фронта путем отдельных запросов по линии вынужден был установить вероятное время прибытия названного поезда в Псков.
Правда, накануне начальником Штаба Верховного Главнокомандующего генералом Алексеевым было сообщено о намеченной поездке Государя из Ставки в Царское Село, но оставалось совершенно неясным, как Государь мог оказаться в Старой Руссе, лежавшей в стороне от пути на Царское, и почему он в такой трудной обстановке предпочел следовать в Псков, а не в Ставку. Неизвестен был также и дальнейший маршрут царского поезда. С большими усилиями удалось выяснить, что Государь может прибыть в Псков не ранее б—7 часов вечера, вернее же — еще позднее. Ввиду такой неопределенности генерал Рузский и я решили в ожидании прибытия царского поезда временно переехать на вокзал, где мы и поместились в стоявшем там на запасном пути вагоне главнокомандующего. В Штабе же для связи с нами оставался мой ближайший помощник генерал-квартирмейстер Штаба фронта генерал В. Г. Болдырев. Это тот самый генерал, который впоследствии в Сибири в период белого движения до переворота, совершенного адмиралом Колчаком, входил в состав директории членов Учредительного собрания и, будучи членом «Всероссийского Временного Правительства», являлся главнокомандующим вооруженными силами этого правительства,
Обстановка к этому времени складывалась далеко не успокоительно... Еще днем были получены из столицы телеграммы, в одной из которых председатель Государственной думы М. В. Родзянко сообщал генералу Рузскому, что, ввиду устранения от управления всего бывшего совета министров, правительственная власть перешла в руки «Временного комитета членов Государственной думы», как-никак сформировавшегося самочинно. Затем из Ставки были получены данные о том, что в Москве началось восстание, гарнизон ее переходит на сторону мятежников, что беспорядки перекинулись в Кронштадт и что командующий Балтийским флотом нашел невозможным протестовать против признания флотом названного выше Временного комитета Государственной думы. Все эти данные генерал Рузский должен был доложить Государю по прибытии его в Псков.
Императорский поезд подошел к станции Псков около восьми часов вечера. Часом раньше прибыл на ту же станцию свитский поезд. Оба поезда носили название литерных: А и Б. Во время царских переездов они шли друг за другом на некотором расстоянии. В пути порядок их обычно менялся, и вперед, для достижения большей безопасности, шел, по указаниям дворцового коменданта, то «собственный Его Величества поезд» (литер А), то свитский (литер Б). Ко времени подхода царского поезда вокзал был оцеплен и в его помещения никого не пускали. На платформе было поэтому безлюдно. Почетный караул выставлен не был, так как в Пскове строевых частей не имелось; приезд же Государя явился вполне неожиданным, почему вызов соответствующей части с фронта был невыполним. Генерал Рузский и я при приближении Царского поезда вышли из нашего вагона на дебаркадер. Впечатление, охватившее меня, было таково, точно в подходящем поезде везли тяжко заболевшего в пути императора... В вечерней темноте едва можно было заметить очертание вагонов роскошного царского поезда, медленно и бесшумно подкатившего к платформе с изредка пыхтевшим впереди паровозом. Окна вагонов были завешены непроницаемыми шторами, сквозь щели коих пробивались только узкие полоски света, бросавшие на дебаркадере длинные, расширявшиеся вдаль отблески вдаль отблески.
Кругом — безмолвие и какое-то зловещее отсутствие жизни, особенно рельефно подчеркивавшееся темными фигурами нескольких служащих, бесшумно вышедших встретить поезд и почтительно замерших на месте. В пустоте и тишине гулко отдавались только наши шаги по мере приближения к месту остановки поезда. Вдруг кто-то торопливо выскочил из едва остановившегося поезда, за ним показались еще два-три силуэта людей. Это были дежурный флигель-адъютант и очередные лейб-казаки. Из числа последних двое отделились и по обыкновению встали по бокам дверей, ведших в вагон Государя; оттуда же открыли освещенную дверь и спустили на платформу подвижную обитую ковриком лестницу для удобного входа в вагон. Дежурный флигель - адъютант, соскочивший на дебаркадер, вопросительно обратился к подошедшему коменданту и затем быстро направился в нашу сторону.
— Ваше Высокопревосходительство, — сказал он генералу Рузскому, беря руку под козырек, — не откажите предварительно пройти к министру двора.
Мы направились в вагон, соседний с царским. Из поезда потянуло теплом, и впечатление привезенного больного, охватившее меня, усилилось еще более. Встревоженные лица, сдержанные рукопожатия, разговоры вполголоса...
— Государь вас ждет в салоне, — сказал, обращаясь к нам, всегда изысканнолюбезный министр двора граф Фредерикс. — Я пойду предупредить Его Величество о вашем прибытии...
Через несколько секунд нас пригласили пройти через коридор помещения, занимавшегося лично Государем, в хорошо знакомый мне зеленоватый салон, составлявший вместе со столовой центральный вагон всего царского поезда. Там находился уже Государь. С большим волнением проходил я через небольшую прихожую, примыкавшую к салону. Впереди шел Н. В. Рузский, волнение которого, как всегда, выражалось только в еще большей, чем обычно, размеренности движений и окаменелости лица. Государь в темно-серой черкеске, составлявшей форму кавказских пластунских батальонов встретил нас с очень большим наружным спокойствием. Он рассказал нам обычным своим голосом о том, что его поезд на пути в Царское Село был задержан на станции Малая Вишера известием о занятии станции Любани отрядом мятежных войск с орудиями и пулеметами, поэтому он и решил повернуть поезд на Псков, имея намерение сделать попытку пробиться отсюда в Царское Село — цели своего путешествия... Выслушав затем краткий доклад о положении дел на фронте, император Николай II добавил, что ждет приезда в Псков председателя Государственной думы Родзянко, чтобы получить от него прямые и подробные сведения о том, что происходит в столице. Когда же генерал Рузский добавил, что имеет и со своей стороны некоторые данные, относящиеся к тому же вопросу, которые им получены из Ставки для доклада, то Государь ответил, что готов его выслушать сегодня же, после девяти часов вечера.
Перед оставлением царского поезда генерал Рузский и я получили обычное приглашение к обеду, и так как было время собираться к столу, то мы прошли лишь на несколько минут в вагон Главнокомандующего, чтобы просмотреть донесения, кои за протекшее время были поставлены нам генералом Болдыревым из штаба. Обед носил очень тягостный характер. Государь был хотя и молчалив, но наружно спокоен. Всем, разумеется, было не по себе. Хотелось поскорее остаться наедине, чтобы разобраться в своих впечатлениях. Разговор поэтому не клеился. О главном, лежавшем камнем на душе у каждого, никто, конечно, не говорил, вещи же обыкновенные не шли на язык. Я думаю, что все почувствовали большое облегчение, когда подошло наконец время встать из-за стола и явилась возможность для каждого вернуться к себе и к своему делу. До девяти часов вечера я пробыл с Главнокомандующим на вокзале и, только проводив его до царского поезда к докладу, уехал в город, где меня ждали в штабе многочисленные дела и срочные распоряжения.
Во время разбора накопившихся бумаг и беседы со своими сотрудниками мне подали телеграмму из Ставки на имя Государя, в которой генерал Алексеев ходатайствовал о даровании стране ответственного министерства с М. В. Родзянко во главе. Ходатайство это мотивировалось необходимостью избежать анархии в стране, для продолжения войны. Вместе с телеграммой из Ставки был передан проект соответствующего манифеста. Часовая стрелка приближалась к десяти часам вечера. Так как генерал Рузский все еще находился на докладе у Государя, то я приказал спешно подать себе автомобиль, чтобы лично отвезти ему на вокзал полученную телеграмму, считая ее особо важной и срочной. Обратившись к кому-то из приближенных к Государю лиц с просьбой о вызове Главнокомандующего, я стал поджидать Рузского в свитском вагоне, где меня кольцом обступили с расспросами лица Государевой свиты. Объяснив им в пределах допустимого сложившуюся обстановку, я в ответ на их беспокойные вопросы: «Что же Делать дальше?» — отвечал в соответствии с содержанием только что полученной телеграммы генерала Алексеева.
— К сожалению, — говорил я, — дело зашло слишком далеко, и, вероятно, нужны будут уступки для успокоения взволнованных умов.
Передав вышедшему ко мне Главнокомандующему телеграмму на имя Государя и получив от него просьбу выяснить время для разговора по прямому проводу с председателем в обстановке беседы с Государем, проявлявшим к генералу Рузскому всегда много доверия, у последнего могли сдать нервы... Вернее думать, что людская клевета и недоброжелательство пожелали превратить честного и прямолинейного генерала Рузского в недостойную фигуру распоясавшегося предателя. Свою жизнь генерал Рузский запечатлел мужественной смертью в Пятигорске, где он был изрублен шашками большевистских палачей в одну из жутких по описанию ночей конца 1917 года.
Да будет стыдно его клеветникам!..
Прежде всего требовалось выяснить причины, по которым М. В. Родзянко, как к этому времени стало известно, уклонился от первоначального решения лично прибыть в Псков. Таковых причин, по заявлению собеседника Рузского, оказалось две:
Во-первых, переход Лужского гарнизона на сторону восставших и решение, якобы вынесенное им, — никого не пропускать в Псков и обратно.
— Вторая причина, — пояснял М. В. Родзянко, — полученные сведения, что мой приезд может повлечь за собою нежелательные последствия, невозможно, кроме того, оставить разбушевавшиеся народные страсти без личного присутствия, так как до сих пор верят только мне и исполняют мои приказания.
Несомненно, как, мы теперь знаем, в этом заключении краски были очень сгущены, и степень влияния председателя Государственной думы на события, как это и можно было усмотреть даже из дальнейшего разговора, являлась в значительной мере преувеличенной.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ