Декабрь принёс с собой промозглую серость, которая окутывала город уже в четыре часа дня. Я стала замечать, что всё реже связываюсь с Леной. Сестра по телефону всегда говорила как будто издалека, словно из другого мира. Ее голос доносился нечетко, слова застревали в горле, не складываясь в предложения. Как рассказать ей, что происходит? Что я боюсь собственных стен? Что по ночам просыпаюсь и лежу, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к дыханию дома — ритмичному, почти живому?
Маруся постепенно вернулась в мою комнату. Но это была уже другая Маруся.
Раньше она спала, уютно свернувшись у моих ног, и её урчание было таким громким, что вибрация чувствовалась сквозь всё одеяло. Теперь же она устраивалась у изголовья кровати. В темноте я видела два неподвижных зелёных огонька — её глаза. Она не смотрела в угол, а пристально смотрела на меня. Охраняла она меня или наблюдала — я не могла понять.
Однажды ночью, когда морозная тишина пронизывала дом, Маруся неожиданно поднялась. Она мягко прошлась лапами по моей груди, словно касаясь нежно, а затем уткнулась лбом в мой подбородок. Замерев на мгновение, она тихо зашипела куда-то за мое плечо.
Я не обернулась. Я знала, что там никого нет. Или боялась увидеть, что там кто-то есть.
Первая попытка сопротивления выглядела разумно.
Я набрала номер Натальи Степановны — пожилой женщины с нашей улицы, которую местные называли травницей или, чуть тише — ведьмой. Она появилась мгновенно, словно ждала моего звонка. Принесла пучки сушёного чистотела и полыни. Медленно обошла комнаты, заглядывая в каждый уголок, трогая стены сухими, узловатыми пальцами. Особый интерес у неё вызвала моя спальня, где она задержалась надолго.
— Старое, — произнесла она наконец. В этом слове скрывалось столько смысла, что я не осмелилась переспросить.
Она расставила по углам мешочки с травами и что-то прошептала над порогом. Затем велела мне три дня зажигать свечи — обычные и церковные — до захода солнца.
В первую ночь после её прихода сон был безмятежным, без сновидений. Почти поверила, что всё позади.
На вторую ночь свечи потухли разом — все четыре, которые стояли на подоконнике. Сквозняка не было, окна были закрыты. Я лежала в темноте и слушала, как Маруся, лежа на краю кровати, издавала низкий, глухой звук, не похожий ни на мяуканье, ни на урчание. Это был что-то среднее между предостережением и мольбой.
Утром я обнаружила четыре мешочка с травами, аккуратно сложенные у входной двери. Ни один из них не был разорван — их просто перенесли. Это выглядело так, будто мне возвращали ненужный подарок.
Я исследовала дом, как никогда раньше. Не тот дом из воспоминаний — тёплый, знакомый, — а этот, реальный, с его скрытыми уголками и тайными слоями.
В кладовке под лестницей я обнаружила старый сундук, который раньше считала пустым. Замок был покрыт ржавчиной, и крышка поддалась с трудом, словно не желала открываться. Внутри оказались предметы, которые я никогда не видела. Там лежали стопка писем, перевязанных верёвкой, маленькая икона с почти не различимым ликом, потемневшим от времени, и детская туфелька, одна, без пары. Кожа на ней ссохлась и стала хрупкой, как скорлупа.
Я взяла икону в руки, и в тот же миг Маруся, следовавшая за мной, как верный пёс, громко мяукнула и резко ударила лапой по крышке сундука, закрывая её. Не когтями. Мягкой лапой — но с силой, которой я от неё не ожидала.
— Ты права, — тихо сказала я кошке. В тишине кладовки мой голос прозвучал странно, будто чужой.
Я не стала трогать письма, но икону взяла и поставила в изголовье кровати.
В ту ночь оно пришло.
Не так, как к Лене, с прикосновениями и паузами, почти игриво жестоко. Ко мне оно пришло иначе.
Я не спала — лишь лежала с открытыми глазами, рядом была Маруся, тёплая, живая, дышащая. В два часа ночи температура в комнате упала вдруг, почти мгновенно — я видела своё дыхание. Маруся прижалась ко мне крепче, не шипела, не смотрела в угол. Её взгляд был устремлён на икону.
Вдруг я услышала голос. Нет, не в голове, как у Лены, — снаружи. Очень тихо, почти неразличимо, будто кто-то говорил в соседней комнате, и звуки проникали сквозь стену.
— Зачем ты это принесла.
Утверждение, не вопрос. Хрипловатое, бесполое, старое.
Я стиснула пальцы на одеяле, не сказав ни слова. Где-то я слышала или читала — или просто знала интуитивно, — что некоторые вещи лучше не обсуждать сразу.
— Убери это, и я оставлю тебя в покое до утра.
До утра. Я обратила внимание на это уточнение. Только до утра.
Маруся резко поднялась на кровати, выгнула спину и зашипела. Звук раздался не в сторону голоса, а в темноту над моей головой. Это было громко, с характерным присвистом, словно змея. Я никогда раньше не слышала от неё ничего подобного.
Голос смолк. Я лежала до рассвета, не шевелясь, сжимая край иконы одной рукой. Маруся не спала. Дом жил своей жизнью.
На следующий день я позвонила Лене.
— Как ты? — спросила сестра. Её голос был лёгким, а дыхание ровным, как у человека, который наконец-то хорошо выспался.
— Всё отлично, — ответила я. — Лен, ты помнишь, что лежало в старом сундуке под лестницей?
Пауза затянулась.
— Машка, — осторожно сказала Лена, — какой сундук? Там никогда не было никакого сундука.
Я бросила взгляд в сторону кладовки. У её двери сидела Маруся и пристально смотрела на меня. Её зелёные глаза не двигались.
— Всё хорошо, — повторила я. Просто звоню.
Но, положив трубку, я почувствовала, как дрожат руки. Вдруг стало ясно то, что следовало понять раньше: дом не просто удерживал меня. Он готовился. Что-то менялось в его скрытой механике, сдвигалось — и это движение ощущалось как грохот камней перед лавиной.
Я взглянула на Марусю. Она поднялась, подошла ко мне и мягко потерлась о ногу, словно хотела что-то сказать.
— Вдвоём, — мягко произнесла я. — Отлично. Мы вдвоём.
Кошка посмотрела на меня. В её зелёных глазах на мгновение промелькнуло нечто, что я не могу описать. Это не был страх или предупреждение. Скорее, решимость.
Продолжение следует...
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️