— Эрик, я тебя люблю. Правда. Но мне нужно... понимаешь? Мне очень нужен.
Это началось с того, что я перестал просыпаться утром.
Не в том смысле, что я не вставал. Мой агрегат - нет. Ну, знаешь, как это бывает. Я вставал. Шел на работу. Возвращался. Мы ужинали. Садился в кресло. Смотрел в стену. Ложился в кровать. Катя ложилась рядом.
Первая осечка случилась в марте.
Я лежал сверху, делал то, что делал двадцать пять лет, и вдруг понял: ничего не чувствую. Ниже пояса — вакуум. Как будто кто-то выключил рубильник. Катя ждала. Я делал вид, что еще чуть-чуть. Потом слез, извинился. Сказал, что переутомился.
Она погладила по голове. Сказала: «Бывает».
Вторая осечка — через неделю.
Я уже знал, что будет. Лежал и думал об этом. О том, что не получится. Думал так сильно, что, конечно, не получилось. Катя вздохнула. Отвернулась к стене.
Третья осечка — в апреле. Она даже не дала мне попробовать. Сказала: «Давай не сегодня. Ты устал». Я согласился. И мы оба знали, что дело не в усталости.
Я пошел к врачу. Анализы, гормоны, УЗИ. Врач сказал: «Возраст, Эрик Викторович. Бывает. Таблетки помогут, но не сразу». Я купил таблетки. Лежали в тумбочке. Не пил.
Потому что если пить таблетки — значит признать, что я больше не мужик.
Катя стала задерживаться на работе.
Сначала на час. Потом на два. Потом до одиннадцати. Я сидел в кресле, смотрел телевизор, ждал. Она приходила, чмокала в щеку, шла в душ. Пахла чужими сигаретами. Она не курит.
— Где была? — спросил я однажды.
— На работе. Аврал.
— А сигареты?
— Коллеги курят. Накурили.
Я кивнул.
Через неделю я нашел в ее сумке чек. Три тысячи. В тот день она сказала, что задержится в офисе.
Я положил чек обратно.
Спросил вечером:
— Как прошел день?
— Нормально. Устала.
— А в ресторане была?
Она замерла с вилкой в руке.
— Откуда?
— Чек в сумке.
— С коллегами ходили. Отмечали проект.
— А почему сказала, что в офисе?
— Забыла. Думала, неважно.
С коллегами на три тысячи. Ну, ну. Я посмотрел на нее. Красивая, пятьдесят скоро, а выглядит на сорок. Ухоженная, яркая. И я рядом — серый, уставший, с рубильником, который кто-то выключил.
— Ладно, — сказал я. — Бывает.
Она улыбнулась. Облегченно.
Я пил таблетки месяц. Не помогло. Или помогало, но я боялся проверять. Лежал рядом и думал о том, что она сейчас, наверное, представляет другого. Моложе. Сильнее. С работающим рубильником.
В мае она уехала на конференцию. На три дня. Вернулась загорелая, хотя в мае не загорают. Пахла морем и соленым ветром.
Разбирает чемодан, с кем-то щебечет по телефону. В моей рубашке, после душа. Она заметила меня и свернула разговор.
— Где была? — спросил я.
— В Сочи. Я же говорила.
— В Сочи море есть.
— Ну да.
— А конференция?
— В перерывах купались.
Я кивнул. Лег спать на диване. Она не позвала в спальню.
Я перестал спрашивать.
Просто смотрел, как она собирается по вечерам. Красится, надевает лучшие трусы, туфли на каблуках. Уходит. Возвращается под утро. Я слышал, как открывается дверь, как она крадется в ванную, как шумит вода, смывая чужой запах.
Однажды я не выдержал.
Залез в ее телефон. Пароль был — день рождения. Вот же дура. Переписки с «Игорем». Фото, сердечки, «скучаю», «когда увидимся». Игорь моложе на десять лет. Я видел его фото — качок, с бородой, в майке-алкашке, но накачанный.
Я положил телефон обратно.
Сел в кресло. Смотрел в стену до утра.
Утром она спросила:
— Ты чего не спал?
— Думал.
— О чем?
— О нас.
Она села рядом. Взяла за руку.
— Эрик, что с тобой?
— Ничего. Старею.
— Мы все стареем.
— Ты нет.
Она отвела взгляд.
Я сказал:
— Я знаю про Игоря.
Она дернулась.
— Откуда?
— Телефон.
— Ты лазил?
— Лазил.
Она встала. Заметалась по комнате.
— Эрик, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Мы просто... он помогает мне.
— Чем?
Она покраснела. Впервые за двадцать пять лет я увидел, как она краснеет.
— Тем, чем ты перестал.
Я кивнул.
— Понятно.
— Эрик, я тебя люблю. Правда. Но мне нужно... понимаешь? Я еще живая.
— Понимаю.
— И ты... ты сидишь в кресле, смотришь в стену. Я тебя теряю.
— А я тебя уже потерял.
Она заплакала. Села рядом, обняла.
— Прости. Я дура.
— Не дура.
— Я брошу его.
— Не бросай.
Она отстранилась.
— Что?
— Не бросай. Я сам уйду.
— Куда?
— Найду, куда. Отдельно поживу.
— Эрик, не надо.
— Надо.
Я собрал вещи за час. Чемодан, зубная щетка, паспорт. Выходил из дома, где прожил двадцать пять лет. Она стояла в прихожей, плакала.
— Эрик, прости.
— Простил.
— И что?
— Ничего. Живи.
Я ушел.
Снял комнату в коммуналке. Маленькую, с одним окном, с соседями-алкашами. Платил пять тысяч в месяц. Ходил на работу, возвращался, сидел на табуретке, смотрел в стену.
Через месяц позвонила Катя.
— Эрик, привет. Как ты?
— Нормально.
— Я соскучилась.
— Я тоже.
— Можно приехать?
— Зачем?
— Поговорить.
Я сказал адрес. Она приехала. Стояла в дверях моей комнаты, смотрела на обшарпанные стены, на табуретку, на койку.
— Здесь живешь?
— Здесь.
— Господи, Эрик...
— Нормально.
Она села на койку. Заплакала.
— Я дура. Прости.
— Простил уже.
— Я бросила его. Сразу, как ты ушел.
— Молодец.
— Вернись.
Я посмотрел на нее. Красивая, даже в слезах. Моя жена. Которая спала с другим, потому что я перестал быть мужиком.
— Нет, — сказал я.
— Почему?
— Не могу.
— А хочешь?
— Не знаю.
Она встала. Подошла, обняла.
— Эрик, я люблю тебя.
— Знаю.
— И ты меня любишь.
— Знаю.
— Тогда в чем дело?
Я молчал. Потом сказал:
— В том, что я не знаю, кто я теперь. Двадцать пять лет я был твоим мужем. А сейчас я просто мужик в коммуналке. Который не может даже... сама знаешь.
Она взяла мою руку. Положила себе на грудь.
— Эрик, мне не нужен твой ч**н. Мне нужен ты.
Я смотрел на свои пальцы. На ее грудь. На ее глаза.
— Врешь, — сказал я.
— Не вру.
— А Игорь?
— Игорь был ошибкой. Я искала то, чего не хватало. Я думала, не хватает одного. А не хватало не этого. Не хватало тебя. Живого.
Я молчал.
— Вернись, — сказала она. — Пожалуйста.
Я думал долго. Минуту. Пять. Десять.
— Ладно, — сказал я. — Попробуем.
Мы поехали в нашу квартиру. Я зашел и понял, что за три месяца ничего не изменилось. Кресло, телевизор, стена с цветочками. И она.
Катя раздела меня. Легла рядом. Я обнял ее. Просто обнял.
— Эрик, — шепнула она. — Ничего не надо. Просто будь рядом.
Я лежал и смотрел в потолок. Трещины были те же.
— Кать, — сказал я. — А если у меня больше не встанет никогда?
— Буду любить тебя таким.
— А если встанет, но не на тебя?
Она замерла.
— Что?
— Шучу.
Она выдохнула. Улыбнулась.
— Дурак.
— Знаю.
Мы лежали и молчали. За окном светало. Где-то в городе просыпался Игорь. Где-то в коммуналке алкаши начинали новый день в поисках чекушки для поправки здоровья. А мы лежали и дышали в унисон.
— Эрик, — сказала она. — А что теперь?
— Жить.
— Как?
— Как получится.
Я закрыл глаза. И впервые за полгода заснул без снов.
Проснулся от запаха оладей. Катя стояла у плиты, напевала что-то. Я вышел на кухню. Сел за стол.
— С добрым утром, — сказала она.
— С добрым.
— Ешь.
Я ел. Она смотрела.
— Эрик, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты знал. Я больше никогда.
— Знаю.
— Правда.
— Верю.
Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.
За окном был обычный день. Солнце, машины, люди. А на столе лежали оладьи. И мы были вместе.
Через неделю я купил тумбочку. Новую, вместо старой. Через месяц мы поехали на море. Через три — я перестал считать квадраты в потолке.
С Игорем она не виделась. Я проверял. Хотя проверять перестал быстро. Зачем? Если она захочет — все равно найдет способ. А если не захочет — проверки не нужны.
Иногда по ночам я просыпался и смотрел на нее. Она спала, приоткрыв рот, смешная, родная. Я думал о том, что она делала с ним. И о том, что я никогда этого не узнаю до конца. И о том, что это не важно.
Важно только то, что утром она проснется и улыбнется мне.
И я улыбнусь в ответ.
Потому что жизнь — это не про то, что было. А про то, что есть. И про то, что мы выбираем.
Я выбрал ее. Она выбрала меня.
А остальное — просто квадраты на потолке.
Рекомендую почитать: