Есть города, которые становятся для большого художника не просто точками на гастрольной карте, а мерными вехами судьбы. Для Владимира Высоцкого таким городом мог бы стать, но не стал Свердловск. Или всё-таки стал, пусть и странным, парадоксальным образом? Ведь если оглянуться назад и посмотреть на то, как сегодняшний Екатеринбург хранит память о нём, начинаешь верить в мистику. Высоцкий пробыл здесь в общей сложности меньше месяца, но город вцепился в его образ мёртвой хваткой, превратил его в своего рода бренд, в архитектурную доминанту и даже в название самого высокого здания за Уралом. Как это вышло? И почему человек, которому Свердловск категорически не понравился, стал для Екатеринбурга своим?
Начнём с начала. Конец зимы 1962 года. Молодой, ещё никому не известный актёр Московского театра миниатюр Владимир Высоцкий приезжает в уральскую столицу с гастролями. Ему двадцать четыре года. Он уже снялся в нескольких фильмах, но слава его — впереди. Он уже пишет песни, но их пока не записывают на плёнку врачи и геологи, они звучат только в прокуренных коммуналках. И вот он здесь, в городе, который называли «доской почёта советской индустриализации». Надо понимать, что это был за Свердловск начала шестидесятых. Город-завод, город-крепость, закрытый для иностранцев, нашпигованный оборонными предприятиями. И именно здесь, на подъезде к нему, Высоцкого накрывает то самое ощущение, которое он потом выплеснет в письмах своей будущей жене Людмиле Абрамовой.
Он пишет ей почти каждый день, и эти письма — лучший документ эпохи. Представьте себе: февральская хмарь, низкое небо, и молодой человек, остро чувствующий фальшь, вдруг осознаёт, что он попал в мир, где всё по-настоящему тяжело. «Люсик! Уже я в Екатеринбурге, то бишь в Свердловске. Уже на подъезде ощутил я влияние стронция-90, потому что запахло гарью и настроение резко ухудшилось». Стронций-90 — это радиоактивный изотоп, продукт ядерных испытаний. В те годы тема радиации была у всех на слуху, но для Высоцкого это не просто газетная страшилка. Это метафора. Город дышит не просто промышленным смогом, а какой-то метафизической тяжестью. Он пишет дальше: «В самом же городе, как говорят, махровым цветом расцвела радиация, и люди мрут как мухи». Сарказм? Безусловно. Но за этим сарказмом стоит искренняя тоска.
Поселили его в гостинице «Большой Урал» на углу проспекта Ленина и улицы Красноармейской. Здание мощное, сталинского ампира, с колоннами. Должно быть, внутри него жила та самая советская роскошь — с высокими потолками и тяжёлыми портьерами. Но Высоцкому не до роскоши. В номере холодно, нет горячей воды, а самое главное — ресторан закрыт. Почему? В городе проходит какая-то спартакиада, а может, партийная конференция. И всех «простых смертных» артистов, приехавших развлекать публику, попросту не пускают в ресторан. Их кормят по талонам где-то на стороне. Высоцкого это бесит. Он пишет: «Здесь спартакиада проходит... Ходят они табунами в каких-то хлорвиниловых куртках всевозможных ярких грузинских цветов и едят по талонам. Ресторан закрыли. Там их кормят. А артисты, туристы и обыватели — пусть их с голоду помирают». Обида не столько даже гастрономическая, сколько социальная. Он чувствует себя человеком второго сорта, винтиком, который должен веселить публику, но не имеет права на комфорт
Ирония судьбы: именно в этом городе, который он так невзлюбил, происходит событие, определившее его карьеру. В театре миниатюр, где он работал, всё шло негладко. Режиссёр Владимир Поляков требовал дисциплины. Высоцкий, как вспоминали коллеги, дал подписку кровью, что завяжет с выпивкой. Сдержать слово не смог. Свердловские гастроли стали точкой невозврата. Зиновий Высоковский позже рассказывал: Поляков кричал: «По шпалам в Москву! Бандитизм!» И вышел приказ об увольнении с формулировкой, которая сама по себе вошла в историю: «за полное отсутствие чувства юмора». Высоцкий остался без работы. Казалось бы, крах. Но именно этот крах вытолкнул его обратно в Театр имени Пушкина, где он уже работал раньше, и уже в июне того же 1962 года он снова едет на гастроли... вы догадались, куда? Да, опять в Свердловск.
Второй приезд получился совсем иным. Во-первых, это было лето. Во-вторых, у него были другие роли, другой театр. Гастроли проходили в Оперном театре и в здании Драмтеатра (кстати, того самого, что стоял на улице Вайнера, где сейчас красуется торговый центр «Успенский»). И вот тут происходит неожиданное. Высоцкий играет в спектакле «Дневник женщины» роль, которая привлекает внимание местного телевидения. Представьте себе: Свердловск, начало шестидесятых, чёрно-белые телевизоры КВН с крошечным экраном. И по этому экрану впервые в жизни показывают Высоцкого! Да, именно Свердловское телевидение стало тем самым окном, через которое его впервые увидела массовая аудитория. Отрывок из спектакля показали в эфире. Сам Высоцкий с гордостью пишет Абрамовой: «Вчера играли "Дневник женщины" по телевидению. Я принял душ, побрился, волосы цигейкой и, говорят, был неотразим». Чувствуете? Он доволен, он сияет. Город, который в феврале казался ему радиоактивной пустыней, в июле вдруг дарит ему минуту славы.
И самое главное. Именно здесь, в Свердловске, в гостинице «Большой Урал», той самой, где месяц назад он проклинал всё на свете, у него рождается песня. Точнее, одна из первых по-настоящему сильных песен так называемого «блатного» цикла — «Весна еще в начале». Он пишет Абрамовой: «А вчера не спалось мне до 6-ти часов утра, и... написал песню… Вот! Напиши своё впечатление. Плохое? Ничего, – приеду спою с гитарой». Вы только вдумайтесь: нерв города, его промозглая атмосфера, его отчуждённость, его индустриальная мощь — всё это переплавилось в строки. Не напрямую, конечно. В песне нет ни слова про Урал. Но сам факт: творческий импульс, прорыв случился именно здесь. Значит, не такой уж мёртвой была эта земля для его музы.
Есть в его свердловских письмах ещё одна деталь, которая цепляет за живое. Он пишет про быт, про то, как все актёры носятся по магазинам в поисках дефицита. И вдруг такая зарисовка: «Здесь все готовятся, мужики уже с сегодняшнего вечера стали болезненно галантными. Здесь партконференция и почему-то торгуют польской косметикой. Все хватали! Я попросил и мне схватили: мыло, пудры и огуречный крем. Если забракуешь, разбавим крем и сделаем рассол, мыло подарим дедушке». Эта бытовая зарисовка ценнее любых аналитических статей. Она показывает нам живого Высоцкого, который, как и все советские люди, пытается «достать» дефицит для любимой женщины. И огуречный крем, и мыло становятся частью уральской эпопеи. А ещё он пишет про цыган, которые шныряют вокруг гостиницы, просят денег, а когда он дал мало, одна цыганка крикнула ему вслед: «Тебя, молодой, бумага ждет, в тюрьму попадешь!». Он тогда отшутился, мол, побежал проверять письма, нет ли повестки. Но кто знает, не отложилась ли эта сцена где-то в подсознании?
После этих двух приездов Высоцкий больше никогда не бывал в Свердловске. Жизнь его шла по нарастающей: слава, Таганка, Марина Влади, сотни песен, миллионы поклонников. Но город на Исети его не забыл. Забыл ли он город? Скорее всего, да. Для него Свердловск остался эпизодом молодости, трудным, но продуктивным. Однако городу этого эпизода оказалось достаточно.
Прошло тридцать лет. Страны, в которой Высоцкий писал про стронций-90, уже не стало. Свердловск снова стал Екатеринбургом. И вот в 1992 году, в микрорайоне ЖБИ, появляется улица Высоцкого. Это символический жест, но тогда он был огромным событием. Люди сами, через референдум, проголосовали за то, чтобы имя поэта осталось на карте города. Интересно, что улица эта — не в центре, а в спальном районе, среди типовой панельной застройки. Может быть, это даже правильно. Высоцкий был поэтом не парадных проспектов, а этих самых «спальных районов» с их кухнями и коммуналками.
Но настоящий культ Высоцкого в Екатеринбурге начался в двадцать первом веке. И связан он с именем конкретного человека — бизнесмена Андрея Гавриловского. Гавриловский был не просто предпринимателем, он был фанатом. И когда в середине двухтысячных он задумал строить на углу улиц Малышева и Хохрякова огромный небоскрёб, ему пришла в голову идея, которая поначалу могла показаться кощунственной. Назвать высотку именем поэта.
Строительство «Высоцкого» — это отдельная эпопея. Начали возводить здание в 2005 году. Фундамент делали по особой технологии, как для атомных станций, потому что грунты сложные. Проект был сложнейший, архитекторам пришлось ездить учиться в Англию. Денег не хватало постоянно, а в 2008 году грянул кризис. Стройка замерла. И вот тут, по словам Гавриловского, его спас другой уральский миллиардер — Игорь Алтушкин, который выкупил двадцать этажей, вдохнув в проект новую жизнь. Но вопрос названия стоял остро. В документах здание проходило как «Антей-3». Гавриловский решил устроить народный конкурс на портале E1.ru. Люди предлагали всё что угодно, от «Мэра» до «Гиперболоида». Но филологи, проанализировав варианты, сказали: корень «высот» прямо диктует название «Высоцкий». Когда объявили результат, Гавриловский вздохнул с облегчением. «Весь негатив к стройке отпал, — вспоминал он. — Люди писали: "Ах, Гавриловский! Назвал "Высоцким", как теперь это ругать?"». Сын поэта, Никита Высоцкий, дал официальное разрешение на использование имени.
Так в Екатеринбурге появился не просто небоскрёб, а символ. Сейчас «Высоцкий» — это 54 этажа стекла и бетона, второй по высоте в городе. На нём есть смотровая площадка, откуда открывается умопомрачительный вид на город, который Высоцкий называл тусклым. Интересно, что если бы он сейчас поднялся на эту площадку, он бы увидел не унылые бараки, а современный мегаполис. Но память о том, старом Свердловске, тоже осталась. Она осталась в музее.
Музей Владимира Высоцкого открылся в 2013 году на втором этаже этого самого небоскрёба. И это не просто казённое собрание фотографий. Это место, которое трогает до слёз. Создатели постарались воссоздать атмосферу. Там стоит восковая фигура Высоцкого, выполненная скульптором Александром Сильницким — та самая, которую критиковала Марина Влади за излишнюю молодость, но которая удивительно точно передаёт его внутреннее напряжение.
Но главный экспонат музея — это, конечно, его знаменитый «Мерседес». Серебристо-сиреневое авто, на котором он гонял по Москве, которое стало для него и предметом гордости, и источником проблем (за границей купленную машину надо было как-то легализовать, и Высоцкому помогал сам Магомаев). Автомобиль стоит в стеклянном павильоне. Кажется, что хозяин только что вышел и сейчас вернётся. Рядом — реконструкция номера в гостинице «Большой Урал»: две кровати, палас на полу, та самая обстановка, в которой рождались письма к Людмиле. А ещё там воссоздали советскую кухню семидесятых годов. С крашеными стенами, с плиткой ПВХ на полу, с китайским термосом и роман-газетой на столе. Это же гениально! Ведь Высоцкий — это не только сцена и стихи, это ещё и кухонные посиделки, разговоры «за жизнь», магнитофонные ленты, переписываемые друг у друга.
Музей постоянно пополняется. В 2023 году там случилось настоящее событие. На Екатерининской Ассамблее (это такой уральский благотворительный аукцион) Марина Влади представила уникальную коллекцию фотографий — «Высоцкий. Приэльбрусье». Снимки 1970 года, на которых молодой Владимир Семёнович запечатлён в горах, среди красивых женщин, с гитарой, живой и настоящий. Эти 59 негативов и фотографий никогда нигде не публиковались. Уральский меценат Андрей Симановский выкупил их за четыре миллиона рублей и передал в дар музею. Теперь это достояние Екатеринбурга. Вот так Париж и Москва отдают долги Уралу.
Ещё один удивительный факт. Когда Марина Влади в 2012 году всё-таки приехала в Екатеринбург, она долго не решалась подойти к памятнику, установленному у входа в бизнес-центр (тогда ещё «Антей»). Она говорила: «К памятникам самой себе я ещё не готова». А когда подошла, сказала честно: не очень похоже. И добавила фразу, которая многим показалась обидной, но на самом деле была честной: «Наверное, уместнее здесь смотрелась бы его первая жена Иза Высоцкая. Она тоже актриса, ваша землячка — живет в Нижнем Тагиле». И действительно, первая жена поэта, Иза Константиновна Высоцкая, много лет проработала в Нижнетагильском драматическом театре. Она была его студенческой любовью, с ней он прожил первые, самые трудные годы. И она до сих пор жива (ей уже за восемьдесят) и является живой легендой Урала. Так что связь Высоцкого с этим краем гораздо глубже, чем может показаться. Она не только в камне и бронзе, она в людях, в судьбах.
А памятник, кстати, получился замечательный. Скульптор Александр Сильницкий изваял их в полный рост, без пьедестала, стоящими прямо на земле. Высоцкий с гитарой, Марина рядом, лёгкие, счастливые, живые. Это одна из самых фотографируемых достопримечательностей города. Редкий турист уезжает без селфи на фоне этой пары. И неважно, что Марина Влади считает, что они не похожи. Важно, что они стали частью городской мифологии. Каждый год 25 января и 25 июля к этому памятнику несут цветы. Приходят совершенно разные люди: студенты, рабочие, бизнесмены, пенсионеры. Приходят, чтобы помолчать, чтобы вспомнить строки.
Есть в Екатеринбурге и ещё один, малоизвестный памятный знак. На площадке перед небоскрёбом в 2018 году установили арт-объект — большую катушку с киноплёнкой. На ленте напечатаны цитаты из песен Высоцкого. Это такая игра со смыслами: плёнка, на которую можно было бы записать его голос, но её уже не существует, остались только буквы. Или, если хотите, сама жизнь, которая мотается, как плёнка на бобине.
Читая всё это, не перестаёшь удивляться диалектике. Человек провёл в городе меньше месяца. Написал оттуда несколько горьких писем. Уволился из театра. Уехал. И вот спустя полвека этот город становится одним из главных центров памяти о нём в России. Почему? Может быть, потому что Высоцкий был честен. И его честность, его нерв, его «надрыв» оказались созвучны уральскому характеру. Суровый край, где люди не привыкли к сантиментам, где ценят правду любой ценой, не мог не принять этого поэта. Он стал своим, потому что не врал. Ни в письмах про стронций-90, ни в песнях про войну, ни в ролях в театре.
Сегодняшний Екатеринбург — город контрастов. Сталинский ампир соседствует с футуристическими небоскрёбами, классические особняки купцов — со стеклянными кубами торговых центров. И во всём этом многообразии имя Высоцкого звучит как камертон. Оно настраивает на нужную волну. Когда ты проходишь мимо памятника, когда задираешь голову, чтобы разглядеть верхотуру небоскрёба, когда заходишь в музей и видишь его «Мерседес», ты вдруг понимаешь: время не властно над настоящим искусством. И то, что казалось тусклым и серым в 1962-м, сегодня светится всеми гранями таланта.
Остаётся только представить: если бы Высоцкий сейчас, как в одном из своих писем, включил бы видеофон и увидел, что стало с городом, который он когда-то ругал, что бы он сказал? Может быть, усмехнулся бы в усы и взял гитару. А может быть, написал бы новую песню. Про то, как время лечит раны, как память сильнее радиации и как одинокий голос под гитару может прорасти сквозь асфальт бетонными джунглями. Екатеринбург эту песню услышал. И поёт её до сих пор.