Есть актеры, которых мы любим за красоту, за стать, за умение носить костюм и произносить монологи со сцены. А есть те, кого мы любим просто так. Без всякой причины. За взгляд, за ужимку, за неповторимую интонацию, от которой почему-то теплеет внутри. Савелий Крамаров был именно таким. Когда он появлялся на экране, даже самые скучные кадры начинали искриться жизнью. Но пытались ли мы когда-нибудь понять, в чем тут секрет? Почему фильмы с его участием мы готовы пересматривать десятки раз, а фразы его героев давно разошлись на пословицы? И ведь что удивительно: он почти никогда не играл главных ролей. Был королём эпизода, как метко окрестили его критики. Но без этого эпизода картины рассыпались, теряли душу. Так в чём же магия этого нелепого, чудаковатого человека с по-детски наивными глазами и косинкой, которую он так и не победил до самого отъезда?
Чтобы понять истоки этого феномена, нужно забыть на минуту о том, что мы видели его в «Джентльменах удачи» или «Иване Васильевиче», и перенестись в Москву тридцать седьмого года. Время, которое ломало судьбы похлеще любого сценариста. Отец Савелия, Виктор Крамаров, был преуспевающим адвокатом, человеком добрым и, как сейчас бы сказали, неравнодушным. Эта доброта и неравнодушие в те годы были непозволительной роскошью. В 1938-м его арестовали за участие в некой меньшевистско-эсеровской организации — формулировка была стандартной, а приговор суровым: восемь лет лагерей. Маленькому Савелию тогда было всего четыре года . Отца отправили на лесоповал на Алтай. Когда срок закончился, Виктору Савельевичу, как бывшему политзаключенному, въезд в крупные города был заказан. Он остался в Сибири и, чтобы оградить семью от новых репрессий, принял страшное решение — попросил развод. Савелий собирался навестить отца на каникулах, но судьба распорядилась иначе: началась вторая волна арестов, и отец погиб в ссылке .
Это клеймо — «сын врага народа» — висело на Савелии с детства. Оно закрывало двери в институты, лишало надежды на обычную жизнь. А вскоре случилась и вторая беда: когда Савелию было шестнадцать, от рака умерла его мать . Эта ранняя потеря станет потом навязчивым кошмаром всей его жизни — страха перед онкологией, который он пытался победить фанатичным здоровым образом жизни, но который, по иронии судьбы, его и настиг. Оставшись сиротой, Савелий не сломался. Его взял на попечение дядя, Леопольд Соломонович Волчек, который позже сыграет важную роль в решении актера покинуть страну.
Мальчик рос, и в нем зрела мечта о кино. Любимым артистом Савелия был Петр Алейников, и он сам отчаянно хотел на экран . Но с такой биографией путь в театральный был заказан — его даже не стали слушать на вступительных экзаменах. Пришлось идти по практичной стезе: он поступил в Лесотехнический институт, чтобы получить «нормальную» профессию. Однако страсть к лицедейству никуда не делась. Он играл в студенческой театральной студии «Первый шаг», участвовал в самодеятельности, а в свободное время разгружал вагоны с овощами, чтобы заработать на жизнь . И тут случился первый звонок судьбы. На военных сборах от института Крамаров познакомился со студентами ВГИКа, а с одним из них, Алексеем Салтыковым, даже подружился. Через несколько лет Салтыков, уже ставший режиссером, снимал короткометражку «Ребята с нашего двора» и пригласил приятеля на роль Васьки Ржавого. Это был 1959 год — год его дебюта в кино.
За первой пробой пера последовали другие. Крамаров понял, что ремесло озеленителя, которому он учился, не для него. Он бросил всё и начал осаждать киностудии. Метод был прост до гениальности: он рассылал свои фотографии с письмами во все мыслимые инстанции. И это сработало. Его стали звать. Сначала это были крошечные роли в фильмах «Им было девятнадцать», «Горизонт», «Первый троллейбус». Режиссеры быстро смекнули: есть парень с уникальной фактурой. Он не был похож на стандартных героев — статных, широкоплечих, с правильными чертами лица. Крамаров был нелепым, вихрастым, с каким-то растерянным взглядом. Но в этой нелепости была правда. Когда в 1961 году вышел фильм «Друг мой, Колька!», где Крамаров сыграл Вовку Пименова по прозвищу Пимен, зрители впервые обратили на него внимание. А в 1964-м, в сказке «Сказка о потерянном времени», он уже вполне убедительно изобразил злого волшебника, хотя и там, конечно, не обошлось без его фирменного комизма.
Но настоящий прорыв случился в 1966-м. Фильм «Неуловимые мстители» прогремел на всю страну. У Крамарова там была, по сути, эпизодическая роль белогвардейца Илюхи Верехова. Но какую роль! Его персонаж, напуганный до смерти, с перекошенным лицом выдал фразу, ставшую бессмертной: «А вдоль дороги мертвые с косами стоять… И — тишина!» . Этот момент — хрестоматийный пример того, как актер второго плана крадет шоу у главных героев. В его испуганных глазах читался такой неподдельный ужас, такая гамма чувств, что зрители покатывались со смеху. И дело тут не только в природном комизме. Крамаров не играл дурака. Он играл обычного человека, попавшего в переплет. В этом и был секрет: его герои были невероятно узнаваемыми, «своими в доску», как сказали бы сейчас. Они не парили в облаках, а ходили по той же грешной земле, что и зрители. Они были из народа и для народа.
С этого момента предложения посыпались как из рога изобилия. Крамаров стал сниматься по несколько раз в год. 1971-й год вообще можно назвать годом Крамарова. Сначала Леонид Гайдай приглашает его в «12 стульев» на роль шахматиста-любителя. Там его почти нет, но он запоминается. А в том же году выходит шедевр Александра Серого «Джентльмены удачи». Роль Косого, Феди Ермакова, стала визитной карточкой актера . Этот образ вора-недотёпы, который даже в криминальном мире остаётся трогательным и наивным, мог сыграть только Крамаров. Помните его знаменитое: «Не надо меня бить, я, может, только в детстве мамой битый был»? Это же чистая импровизация гения. В этой фразе — вся суть его героя: беззащитность, которую пытаются спрятать за бравадой, и детская обида на несправедливость мира. Евгений Леонов, Георгий Вицин, Савелий Крамаров — этот актёрский треугольник держал на себе всю картину, и Крамаров в нём был не статистом, а полноправным двигателем комедии.
В 1972 году выходит «Большая перемена». Его Петя Тимохин, вечно сонный и заторможенный парень, которого мама заставляет учиться, стал любимцем миллионов. Он был смешон, когда боролся со сном на уроках, когда пытался ухаживать за девушками, когда просто стоял и молчал. Потому что в этом молчании было столько выразительности, сколько другой актёр не вложит в многостраничный монолог. А следом, в 1973-м, снова Гайдай и снова шедевр — «Иван Васильевич меняет профессию». Роль дьяка Феофана — это отдельная песня. Его появление в кадре всегда было маленьким взрывом. Суетливый, причитающий, с диким окающим говором, он создавал невероятный контраст с современными героями. Без него сцена в царских палатах потеряла бы половину своего шарма.
А вы задумывались, почему режиссеры один за другим приглашали его в свои фильмы? Почему Георгий Данелия взял его в «Афоню» на роль Его́зы, друга детства? Почему он появился в новеллах «Не может быть!»? Почему его можно увидеть даже в эпизодах «Мимино»? Ответ прост: Крамаров был не просто актёром, он был ходячей фабрикой хорошего настроения. Его присутствие гарантировало, что даже в самом проходном фильме будет искренность. Режиссёры знали: дай Крамарову волю, и он придумает то, чего нет в сценарии. Он не был послушным исполнителем, он был соавтором. Он мог отказаться от роли, если она казалась ему недостойной. Говорят, он до самой смерти жалел, что не разглядел талантливого сценариста и отказался от роли Петрухи в «Белом солнце пустыни» — просто не понял тогда всего величия этого фильма.
Но чем выше взлетает артист, тем больнее падать. В середине семидесятых над Крамаровым начали сгущаться тучи. Причин было много. Во-первых, его дядя, тот самый Леопольд Волчек, который заменил ему отца, эмигрировал в Израиль. Для советских органов это автоматически делало племянника «невыездным» и подозрительным. Во-вторых, Крамаров, подчёркивая свои еврейские корни, начал открыто посещать синагогу и, будучи человеком верующим, отказывался сниматься по субботам, в шаббат . В стране, где религия была опиумом для народа, такое поведение считалось едва ли не диссидентством. В-третьих, он увлёкся йогой, изучал восточную медицину, питался по странным диетам — всё это вызывало у чиновников от кино глухое раздражение. «Что он себе позволяет? Мало того что у народа популярны дураки в его исполнении, так он ещё и йог!» — примерно так рассуждали в высоких кабинетах.
Началась негласная травля. Крамарова перестали приглашать на съёмки. За последние три года его жизни в СССР у него было всего двенадцать съёмочных дней . Он, ещё недавно бывший одним из самых востребованных артистов, оказался у разбитого корыта. Славы было много, а денег и ролей не оставалось. Он чувствовал себя запертым в клетке. И тогда он решился на отчаянный шаг.
В 1981 году Савелий Крамаров написал письмо. Не в ЦК партии и не лично Брежневу. Он написал письмо президенту США Рональду Рейгану, бывшему актёру. «Как артист артисту», — примерно так можно охарактеризовать тон этого послания . Он писал о том, что задыхается, что не может работать по специальности, что его талант не востребован на родине. Это письмо попало в эфир «Голоса Америки», и его несколько раз цитировали. Для советских властей это был гром среди ясного неба. Держать такого человека дальше не имело смысла — скандал уже разразился. Крамарову разрешили выехать.
Тридцать первого октября 1981 года он покинул СССР . Говорят, улетал он налегке, с двумя полупустыми чемоданами. В кармане у него лежала его старая заштопанная кепка, в которой он снимался в «Друг мой, Колька!». Он взял её как талисман.
В Америке его ждала совершенно иная жизнь. Там он был уже не звездой, а одним из многих эмигрантов, пытающихся пробиться в Голливуд. Он знал это, и, как истинный философ, относился к этому с юмором. «Дурачки везде нужны, — говорил он друзьям перед отъездом. — В Америке сорок четыре комических актёра. Я буду сорок пятым» . И он действительно стал сорок пятым. Благодаря своему невероятному обаянию и уже знакомой нам фактуре он получил несколько ролей. Самая заметная из них — в фильме Пола Мазурски «Москва на Гудзоне» с Робином Уильямсом в главной роли. Крамаров сыграл сотрудника КГБ Бориса . Мазурски потом вспоминал, что Крамарову постоянно хотелось переигрывать, кривляться, как он привык в советской комедии, но режиссёр его останавливал: «Поверь, мы и так тебе поверим. Тебя должно быть чуть поменьше».
После этой картины Робин Уильямс, сам гений комедии, назвал Крамарова «советским Джерри Льюисом» . Это был высший комплимент. Крамаров снялся ещё в нескольких фильмах: «Космическая одиссея 2010», где он сыграл русского космонавта, «Красная жара» с Арнольдом Шварценеггером, «Вооружён и опасен». Он вступил в Гильдию киноактёров США, купил дом в лесу недалеко от океана, в Сан-Франциско, женился в третий раз, у него родилась дочь, которую он назвал в честь своей матери Басей . Казалось, жизнь наладилась. Он обрёл то, чего так хотел — свободу творчества, возможность работать, уважение.
Но океан и новые роли не могли изменить того, что было внутри. А внутри у Крамарова всегда жила глубокая, запрятанная глубоко внутрь печаль. Его друг, художник Михаил Шемякин, который позже сделает ему памятник, говорил: «Я воспринимал его как трагического актёра». И это, пожалуй, самый точный диагноз его творчеству. Все его герои-дурачки, все эти недотёпы и растяпы — это маска, за которой скрывалась глубокая душевная боль. Боль человека, потерявшего родителей в детстве, прошедшего через унижения и травлю, изгнанника, который навсегда покинул свою землю.
В Америке он продолжал свой эксперимент по продлению жизни. Он фанатично следил за здоровьем: сыроедение, голодание по Брэггу, ежедневные пробежки, плавание, йога. Он говорил жене: «Я проживу сто двадцать лет». Он мазал голову чесночной смесью для роста волос, пил травяные настои, спал по строгому режиму и ни за что не брал трубку после отбоя. Но от судьбы не уйдешь. Тот самый страх, который жил в нём с шестнадцати лет, — страх онкологии — материализовался. В начале 1995 года у Крамарова обнаружили рак толстой кишки.
Болезнь развивалась стремительно. Операция, казалось, прошла успешно, но дала осложнение на сердце — начался эндокардит. Затем тромбоз, инсульт. Второй инсульт лишил его зрения и речи. Он лежал в госпитале парализованный, слепой и немой, но, как вспоминает его жена, всё понимал и пытался подавать знаки рукой . Друзья, Олег Видов, читал ему у постели телеграммы от поклонников из России, которые присылали тысячи посланий с поддержкой. Услышал ли он их — неизвестно.
Он ушёл 6 июня 1995 года, в возрасте шестидесяти лет, не дожив до своего предполагаемого долголетия . Похоронили его на еврейском кладбище в Колме, под Сан-Франциско. На могиле стоит памятник работы Михаила Шемякина — гримерный столик с разбросанными масками. Трагическими и комическими. Всё перемешалось в этой жизни, как и в его судьбе. На раскрытой книге высечены названия любимых фильмов: «Друг мой, Колька!», «Неуловимые мстители», «Джентльмены удачи», «Двенадцать стульев», «Большая перемена».
Так почему же любой фильм с Савелием Крамаровым становился шедевром? Не врут ли заголовки, не преувеличивают ли? Давайте посмотрим правде в глаза: были фильмы с его участием проходные, слабые, которые сейчас никто и не вспомнит. Но в них есть одна деталь, которая заставляет нас включать телевизор, когда мы видим знакомое лицо на экране. Эта деталь — правда. Крамаров никогда не врал в кадре. Он мог играть алкаша, хулигана, вора, дьяка или космонавта — но он всегда играл человека. Человека с его страхами, надеждами, слабостями. Он не боялся выглядеть смешным и нелепым, потому что понимал: за этой нелепостью скрывается что-то гораздо более важное.
Вот, скажем, сцена в «Джентльменах удачи», где Косой пытается объяснить, зачем он украл шлем. «Я не крал, я несознательно позаимствовал», — говорит он с абсолютно серьёзным лицом. Мы смеёмся, но мы ведь верим ему. Он действительно «несознательно позаимствовал», потому что для него это норма жизни, другой не дано. Или в «Большой перемене» его Тимохин, который из принципа не хочет учить историю. Он не злодей, он просто упрямый ребёнок в теле взрослого мужчины. Крамаров играет не типаж, а личность.
Он привносил в каждую сцену свою уникальную энергию. Посмотрите на его глаза — они всегда живут отдельной жизнью. Они бегают, косят, удивляются, боятся, радуются. Это не просто игра, это сверхчувствительность. И когда эта сверхчувствительность попадала в объектив камеры, рождалось кино, которое невозможно забыть. Его герои — это мы с вами в самые нелепые моменты жизни. Мы тоже иногда просыпаемся на уроках, как Тимохин, тоже боимся мертвецов с косами, тоже пытаемся казаться круче, чем мы есть, как Косой, и тоже суетимся, как дьяк Феофан, когда что-то идёт не по плану.
Поэтому Крамаров — это не просто актёр. Это зеркало, в котором узнает себя любой. Он брал самую простую, примитивную роль и наполнял её таким количеством оттенков, что она вырастала до размеров вселенной. Именно поэтому фильмы с ним хочется пересматривать. Потому что в каждой новой сцене открываешь что-то новое в нём и, соответственно, в самом себе.
И ещё одно. Глядя на его судьбу, невольно задаёшься вопросом: что важнее — остаться королём в своём королевстве или попытаться завоевать мир, рискуя всё потерять? Крамаров рискнул. Он потерял ту немыслимую славу, которая была у него в СССР, но приобрёл себя. В Америке он был не Крамаровым из «Неуловимых», а просто Савелием, человеком, который строит дом на берегу океана и учит дочку русским сказкам. Может быть, в этом и есть главный шедевр его жизни? Не в кино, а в том, что он до конца остался верен себе.
Сегодня, когда мы включаем старые чёрно-белые или первые цветные фильмы, и на экране появляется этот человек с рязанской внешностью и еврейской душой, мир вокруг становится чуточку добрее. И за это ему — огромное спасибо. За то, что даже в самые хмурые дни он заставляет нас улыбаться, вспоминая, как стояли «мертвые с косами», и как наступала та самая, ни с чем не сравнимая, крамаровская тишина.