Представьте себе это августовское утро 1972 года. Обычный московский двор, шум троллейбусов за окном, и дверь квартиры, в которую входит Леонид Гайдай. В руках у режиссера — папка с отпечатанным на машинке сценарием. Он полон надежд и уверенности в успехе. Еще бы, ведь в его творческом багаже уже есть «Операция Ы» и «Кавказская пленница», а главное — он точно знает, кто будет украшением его новой картины. Гайдай идет к Юрию Никулину. Он не сомневается: Никулин скажет «да». Сценарий писали специально под него, под его неповторимую манеру, под его фактуру. Это была идеальная роль, двойная, сложнейшая — царь Иван Грозный и управдом Бунша в одном флаконе. И именно здесь начинается история, о которой мы будем говорить сегодня, история, которая могла навсегда изменить облик любимого фильма.
А теперь попробуйте на секунду закрыть глаза и представить в этой роли не Яковлева, а Никулина. Легко? Трудно? А вот Гайдаю было легко. Ему казалось это настолько очевидным, что он даже не собирался проводить кинопробы на эту роль. Просто возьмем и снимем. Тандем Никулин — Миронов уже блестяще сработался в «Бриллиантовой руке», и Гайдай мечтал повторить этот успех, слегка видоизменив амплуа: Никулин играет царя и управдома, а Миронов — обаятельного жулика Жоржа Милославского . Это было красиво, логично и, казалось, не могло не случиться. Но случилось иначе. И причина, по которой великий комик отказался, заслуживает отдельного разговора.
Когда Никулин взял в руки сценарий, он, скорее всего, устроился поудобнее в кресле, предвкушая встречу с хорошим материалом. Ведь для него Гайдай был не просто режиссером, а человеком, который открыл его для массового зрителя, который создал образ Балбеса, принесшего всесоюзную славу. И вот он читает. Страница за страницей. Сюжет лихо закручен, диалоги искрятся юмором. Но где-то в глубине души опытного актера, прошедшего не только творческие, но и суровые жизненные испытания, закрадывается тревога. Эта тревога превращается в уверенность: это не выйдет на экраны.
Сейчас нам, живущим в другое время, трудно понять логику того отказа. Для нас «Иван Васильевич меняет профессию» — это хрестоматийная классика, эталон советской комедии, которую крутят на всех телеканалах по праздникам. Мы выросли на этих шутках, цитируем их в быту и не мыслим новогоднего стола без Бунши, поедающего царские яства. Но Никулин смотрел на это иначе. Он смотрел на это глазами человека, который прекрасно помнил, что такое цензура и как легко любая творческая работа может оказаться на полке. И у него были на то веские причины.
Пьеса Михаила Булгакова «Иван Васильевич», на основе которой писался сценарий, была написана еще в 1934 году. И с тех пор она, по сути, находилась под негласным запретом. Булгаков сам был фигурой полузапрещенной, а его фантасмагории с участием Ивана Грозного, перенесенного в современность, выглядели для чиновников от культуры слишком смелыми. Гайдай, конечно, перенес действие из 30-х в 70-е и сильно переработал сюжет, убрав многие острые углы, но «булгаковский дух» в сценарии витал. И Никулин, как человек читающий и думающий, прекрасно понимал, что любой намек на связь с автором «Мастера и Маргариты» может сыграть злую шутку. Он чувствовал подвох. И не хотел рисковать .
Но была и другая сторона медали. Никулин был не просто актером, он был цирковым клоуном. И это накладывало колоссальный отпечаток на его образ мыслей и планирование жизни. В цирке все строится на графике, на жестком расписании гастролей, на номерах, которые оттачиваются годами. Кино для него всегда было делом второстепенным, хотя и любимым. И вот представьте себе: Гайдай предлагает сниматься, а съемки фильма — это как минимум несколько месяцев плотной работы, которые нужно выкроить из гастрольного графика Цирка на Цветном бульваре, где Никулин был не просто артистом, а душой труппы. И если он потратит эти месяцы, а фильм в итоге положат на полку, что он скажет дирекции цирка? Коллегам, которые подстраивались под его график? Это было бы не просто творческое фиаско, а удар по репутации надежного человека, товарища.
Он прямо сказал Гайдаю: я не хочу терять год на съемки в картине, которую все равно не увидят зрители . Представляете, каково было Гайдаю это слышать? Режиссер, всегда славившийся своим упорством и умением пробивать стены, столкнулся с неверием самого близкого ему актера. Гайдай пытался уговаривать, говорил, что верит в проект, что все получится. Но Никулин был непреклонен. Есть даже версия, что Гайдай обещал ему огромный по тем временам гонорар, не меньший, чем за «Бриллиантовую руку» (а это было около шести тысяч рублей — фантастические деньги), но и это не помогло . Никулин, прошедший две войны, знающий цену потерям, предпочел синицу в руках — цирк и стабильность — журавлю в небе в лице сомнительного, как ему казалось, кинопроекта.
И здесь стоит сделать небольшое отступление, чтобы понять характер этого человека. Отказ от «Ивана Васильевича» не был единичным случаем в его карьере. Никулин вообще отличался удивительной разборчивостью и даже, я бы сказал, излишней самокритичностью. Он мог сказать «нет» там, где другой бы ухватился обеими руками. Вспомните хотя бы историю с «Кавказской пленницей». Когда Гайдай предложил ему сценарий, Никулин встретил его в штыки. Он раскритиковал его в пух и прах, заявив, что многие сцены выглядят скучно и неубедительно . И его поддержал даже Евгений Моргунов! Гайдаю пришлось буквально уговаривать актеров и позволить им переписать некоторые моменты, чтобы они согласились . Это говорит о том, что Никулин не был просто исполнителем, он был соавтором, который пропускал материал через себя и не боялся спорить с гениальным режиссером. Но в случае с «Иваном Васильевичем» спор зашел слишком далеко. Он не просто хотел что-то переделать, он не верил в саму возможность существования этого фильма в публичном пространстве.
Гайдай ушел от Никулина расстроенным, но не сломленным. Он был настоящим бойцом. Начался мучительный кастинг. Нужно было найти актера, который сможет сыграть две абсолютно полярные роли. Пробы были долгими и трудными. Среди кандидатов были такие монстры, как Евгений Евстигнеев (который, кстати, пробовался блестяще, но чем-то не устроил худсовет), Георгий Вицин (но его образ уже слишком прочно ассоциировался с Трусом), Евгений Лебедев, Анатолий Кузнецов . Всех их Гайдай смотрел и понимал: не то. Не хватает той самой искры, чтобы зритель поверил и в жалкого, трясущегося управдома, и в грозного самодержца. И тут случилось то, что мы сейчас называем «сценарным чудом».
Юрий Яковлев. Актер с аристократической внешностью, князь Мышкин из «Идиота», Пьер Безухов из «Войны и мира». Казалось бы, комедия — не его жанр. Но Гайдай обладал удивительным чутьем. Он увидел в Яковлеве этот скрытый комедийный дар, эту пластику. И Яковлев не подвел. Он сделал невозможное: он сыграл так, что мы до сих пор не можем представить на этом месте никого другого. И что самое удивительное, его утверждение на роль стало триумфом вопреки. Ведь когда-то, при поступлении в Щукинское училище, именно Владимир Этуш, будущий Шпак, выступал категорически против приема Яковлева, считая, что тот никогда не станет актером . А тут они встретились на одной съемочной площадке и создали бессмертные образы.
Интересно, что Гайдай, получив отказ от Никулина, не удержался от маленькой шалости, от режиссерской мести. Помните сцену, где режиссер Якин в исполнении Михаила Пуговкина пытается угадать, кто же скрывается под гримом царя? Он перебирает фамилии знаменитых актеров: «Сергей Бондарчук?.. Нет. Ах! Юрий Никулин!» . Вот так, шутя, Гайдай и увековечил тот факт, что изначально роль писалась именно для него, и вписал имя друга в историю фильма, от которого друг отказался.
Но вернемся к Никулину. Почему он так ошибся? Ведь фильм не только вышел на экраны, но и стал абсолютным лидером проката 1973 года, собрав у экранов более 60 миллионов зрителей . Его разобрали на цитаты, его полюбили с первого взгляда. Цензура, конечно, покуражилась. Были вырезаны некоторые сцены, например, та, где царь жарит котлеты на кухне, или эпизод с приставанием Милославского к иконе . Переозвучили и пару фраз. Вместо ответа Милославского «Народ, батюшка, народ» на вопрос, кто будет платить за банкет, мы слышим «Ну, во всяком случае не мы» . Вместо «Москва-Кремль» царь стал отвечать «В палатах». Но в целом, картина уцелела и выстрелила.
Никулин, увидев готовый фильм, по некоторым свидетельствам, сильно расстроился. Он понял, что упустил роль, которая могла бы стать еще одной жемчужиной в его короне. Но было ли это ошибкой? Или, может быть, в этом отказе была своя высшая справедливость? Представьте себе, что Никулин согласился. Как бы сложилась судьба фильма? Возможно, он был бы другим. Возможно, он был бы даже лучше? Но скорее всего, он был бы просто другим. А тот фильм, который мы знаем и любим, — это идеальный слепок своего времени, где каждый актер попал в свою роль с ювелирной точностью. Яковлев создал образ, который невозможно превзойти. Куравлев подарил нам Милославского, который стал архетипом обаятельного жулика. И кто знает, если бы Никулин согласился, может быть, мы бы никогда не увидели той гениальной пластики Яковлева, его перевоплощения, его фирменного: «Царь, очень приятно, царь!».
История с отказом Никулина обросла домыслами и легендами. Кто-то говорит, что он просто уезжал на гастроли в Австралию и физически не мог совмещать графики . Другие утверждают, что дело было именно в цензурных страхах. Мне кажется, правда, как всегда, где-то посередине. Скорее всего, сыграло роль все вместе: и гастроли, и страх перед запретом, и нежелание рисковать своим временем и репутацией. Никулин был человеком осторожным и очень ответственным. Он не привык бросать слова на ветер и браться за дело, в успехе которого не уверен до конца.
А ведь Гайдай в этой истории рискнул по-крупному. Он не только остался без главной звезды, но и взялся за материал, который действительно мог быть опасным. Сценарий переписывали много раз, убирая слишком явные параллели с современностью. Даже знаменитая машина времени создавалась с приключениями. Сначала конструкторское бюро выдало сложнейший проект, который стоил бы бешеных денег и выглядел как нечто из будущего, а Гайдаю нужно было, чтобы зритель поверил, что это собрал гениальный инженер-одиночка в своей квартире. В итоге машину собрал скульптор Вячеслав Почечуев всего за 40 рублей, и в бухгалтерской ведомости написали: «Деньги выданы за изобретение машины времени» . Вот такой советский юмор.
В этой истории есть еще один удивительный момент, связанный с цирком. Никулин, отказавшись от роли в кино, продолжал работать в цирке. И именно цирк, его дисциплина, его умение чувствовать зал, его опыт клоунады сделали Никулина тем актером, которого так ценил Гайдай. Тот, кто умеет рассмешить тысячу детей и взрослых на арене, с легкостью справляется с камерой. Но парадокс в том, что камера требует иного, более тонкого инструментария. И Никулин это знал. Возможно, он просто почувствовал, что роль царя и управдома требует слишком большого внешнего гротеска, который для него, как для циркового артиста, был бы чересчур? Ведь у него уже был опыт подобного раздвоения в кино, но здесь материал лежал в несколько иной плоскости. Булгаковская фантасмагория — это не просто клоунада, это сатира, которая должна быть острой, как бритва.
И все же, спустя годы, мы можем сказать спасибо Юрию Никулину за этот отказ. Как это ни парадоксально прозвучит, но именно его «нет» подарило нам «да» от Юрия Яковлева. Именно этот отказ заставил Гайдая искать и найти то самое единственно верное решение. Фильм мог получиться совершенно иным, но получился именно таким — гениальным. И Никулин, посмотрев его, наверняка испытал смешанные чувства. С одной стороны, радость за друга и коллегу, с другой — горечь упущенной возможности. Он, как человек мудрый и прошедший войну, умел признавать свои ошибки. В его биографии и так хватало моментов, когда он мог погибнуть или сломаться. Он чудом выжил во время финской войны, когда его чуть не отдали под трибунал за то, что взял на себя вину командира, оставившего его одного дежурить . Он прошел всю Великую Отечественную, был награжден медалями «За отвагу» и «За оборону Ленинграда» . После таких испытаний страх перед цензурой в кино кажется почти смешным. Но это был страх не за себя, а за дело. Он не хотел делать работу впустую. Он не хотел халтуры.
А ведь фильм мог вообще не состояться, если бы Гайдай послушался Никулина. Представьте, что Гайдай, получив отказ от главного актера, махнул бы рукой и отложил сценарий в долгий ящик. Или взял бы его, но не смог найти денег под не самого звездного исполнителя. Но Гайдай верил. И эта вера передалась другим. Юрий Яковлев, кстати, тоже поначалу сомневался. Ему казалось, что комедия — это не его стезя. Но Гайдай был настойчив. Он видел в Яковлеве то, чего не видели другие. И результат превзошел все ожидания.
Есть в этой истории и мистический оттенок. Гайдай был суеверен. Перед съемками он всегда бил тарелку на счастье, а в кадр обязательно запускал черную кошку . И в «Иване Васильевиче» она есть — та самая, которая напугала царя и заставила его прыгнуть в портал. Может быть, это черная кошка и сыграла свою роль, поменяв Никулина на Яковлева? Кто знает. Может быть, судьба распорядилась так, чтобы мы получили тот самый идеальный актерский ансамбль.
Интересно и то, как сложились судьбы всех, кто в итоге снялся в фильме. Леонид Куравлев, заменивший Миронова, стал народным любимцем. Наталья Селезнева и Александр Демьяненко продолжили экранную жизнь Шурика и его жены. А Наталья Крачковская, сыгравшая жену Бунши, вообще прошла через ад на съемках: страдала от высотобоязни, когда перелезала с балкона на балкон, а потом еще и худела так, что Гайдай заставлял ее срочно набирать вес обратно, чтобы не было монтажного брака . Актриса рыдала, но ела манную кашу со сливками, потому что дисциплина на съемках у Гайдая была железная.
Возвращаясь к фигуре Никулина, стоит сказать, что он все же оставил свой след в этом фильме, пусть и косвенно. Помимо упоминания в диалоге про Бондарчука, есть еще одна ниточка. В фильме звучит песня «С любовью встретиться», но не в исполнении Софии Ротару, для которой она писалась, а в исполнении Нины Бродской . Ротару спела слишком пафосно и серьезно, а Гайдаю нужна была легкость. Так что фильм вообще строился на заменах. И каждый раз эти замены оказывались более удачными, чем первоначальные задумки.
Можно долго рассуждать на тему, а что же было бы, если бы Никулин все-таки согласился. Наверняка он добавил бы своему Бунше больше лиричности, больше той самой никулинской грустинки, которая всегда проглядывала сквозь смех. Его царь был бы, возможно, более человечным, более растерянным. Но Яковлев сыграл по-другому. Его царь — это клубок нервов, страстей, величия и абсурда. Его Бунша — это квинтэссенция советского бюрократа, трусливого и мелочного. И это было гениально.
Эта история о том, как даже великие могут ошибаться. Никулин, чье чувство юмора было эталонным, чьи сборники анекдотов знала вся страна, не смог разглядеть юмор в ситуации, где он был. Он испугался призраков прошлого, которые оказались не такими страшными. Или, может быть, он просто слишком хорошо знал систему изнутри и понимал, что любая комедия на грани фола может быть уничтожена. Ведь тот же Гайдай постоянно сталкивался с цензурой. Из «Бриллиантовой руки» вырезали сцены, из «Кавказской пленницы» — тоже. Но «Иван Васильевич» прошел цензуру удивительно легко, хотя и лишился нескольких минут экранного времени. Те самые сцены, кстати, потом вошли в короткометражную версию «Черные перчатки», которую крутили на 8-миллиметровой пленке для любителей кино.
Что чувствовал Никулин, сидя в кинозале на премьере? Мы можем только догадываться. Наверное, он смеялся. Не мог не смеяться, потому что фильм действительно смешной. И наверное, он вздыхал про себя. Но если бы он был на месте Гайдая, он бы, возможно, поступил так же. Он всегда был честен перед собой. И если он не верил в успех, он не мог играть в полную силу. Это качество настоящего профессионала, для которого творчество — не просто работа, а жизнь.
Прошли десятилетия. Фильм «Иван Васильевич меняет профессию» живет и будет жить, пока жив наш кинематограф. Его показывают на всех каналах, его любят все поколения. А история с отказом Никулина превратилась в легенду, в одну из тех баек, которые мы пересказываем друг другу за столом. И в каждой такой байке есть доля истины, но есть и доля вымысла. Мы никогда не узнаем всех деталей того разговора между Гайдаем и Никулиным. Не узнаем, какие именно аргументы приводил режиссер и как именно отказывался актер.
Но мы точно знаем одно: этот отказ стал частью нашей культуры. Он доказал, что идеального попадания в роль не существует, пока актер не выйдет на площадку и не скажет: «Бамбарбия! Киргуду!». Яковлев сказал это так, что Никулин, даже если бы захотел, не смог бы переиграть. И в этом величии нашего кино. Каждый остается на своем месте. Никулин остался в «Бриллиантовой руке» и «Кавказской пленнице», Яковлев — в «Иване Васильевиче». И не дай бог нам представить их в других ролях. Это было бы преступлением против искусства.
Так что, уважаемый читатель, в следующий раз, когда будете смотреть сцену царского пира или эпизод с погоней в Кремле, вспомните Юрия Никулина. Того самого, который мог бы сидеть на троне в парчовой одежде, но не сел. И скажите ему мысленно спасибо. За то, что он был честен. За то, что он верил в цирк больше, чем в кино. И за то, что его отказ подарил нам возможность увидеть гениальную работу другого Юрия. А еще за то, что в этом мире ничего не происходит случайно. Даже отказы великих людей имеют свой сакральный смысл.
И знаете, в этом весь Никулин. Он никогда не гнался за славой, сценарии выбирал тщательно, мог запросто отказаться от роли, если она казалась ему «проходной». А «Иван Васильевич» показался ему именно таким — проходным, рискованным, обреченным. Как же он ошибался! Но эта ошибка оказалась счастливой для всех нас. Ведь если бы он согласился, мы бы, возможно, никогда не узнали Яковлева в этом амплуа, никогда не услышали бы его неповторимое «Оставь меня, старушка, я в печали». Или услышали бы, но в другом исполнении. А это уже был бы совсем другой фильм.
Время все расставило по местам. Никулин остался в пантеоне великих комиков, Яковлев доказал свой драматический и комедийный гений, а фильм «Иван Васильевич меняет профессию» навсегда вписан в золотой фонд мирового кино. И может быть, именно отказ Никулина стал той самой искрой, которая зажгла этот костер всенародной любви. Потому что в искусстве, как и в жизни, все, что ни делается — к лучшему. Даже если это делается через сомнения и отказы.