– Слышь, Игорёк, ты это... подвинься.
Серёга сказал это, не глядя на меня. Взял свой поднос и пересел за соседний стол. Туда, где уже сидели Виталик, Лёха и Димон.
Четыре года я обедал с этими мужиками. Четыре года — в одной бригаде. Вместе паяли, вместе материли начальство, вместе скидывались на дни рождения.
А теперь — «подвинься».
Я остался сидеть один. Столовая гудела голосами, звенела посудой. Мимо прошла буфетчица с тележкой. Посмотрела на меня странно — видно, тоже заметила.
Три недели назад я пригласил Лену в кафе.
Лена — жена Виталика. Работает в бухгалтерии, в соседнем корпусе. Специалист по пенсионным вопросам. Мы пересекались иногда в курилке, здоровались.
И вот три недели назад я подошёл к ней после смены.
– Лена, можно тебя на минуту?
Она обернулась. Улыбнулась. Нормально так, по-человечески.
– Да, Игорь, что такое?
– Слушай, у меня мать... проблемы с пенсией. Ей насчитали меньше, чем должны. Говорят, стаж не весь учли. Она уже третий месяц бегает по инстанциям, а толку — ноль.
Лена кивнула. Лицо стало серьёзным.
– Знакомая история. Там часто путают. Документы какие есть?
– Да в том-то и дело — не знаю, какие нужны. Мать у меня... ну, она не очень разбирается. И я тоже.
– Слушай, давай так. Ты мне скинь, что есть, я посмотрю. Или можем в кафе каком-нибудь посидеть, я тебе расскажу, что собирать, куда нести.
Это она предложила. Кафе. Не я.
Но я, дурак, согласился. И даже уточнил:
– Давай в «Ромашке», там тихо.
«Ромашка» — кафешка через дорогу от завода. Все туда ходят после смены. Все всех видят.
Вот нас и увидели.
На следующий день Виталик подошёл ко мне в раздевалке. Глаза красные. Руки — тоже красные, сжаты в кулаки.
– Ты чего мою жену по кафешкам таскаешь?
– Виталик, да я...
– Я тебя, сука, спрашиваю!
– Да успокойся ты. Мы про пенсию матери говорили.
Он смотрел на меня, не мигая. Бычья шея напряглась. Жила на виске пульсировала.
– Про пенсию, значит. В кафе. С моей женой.
– Она сама предложила...
– Конечно, сама. Ты ж у нас невинный агнец.
Он развернулся и ушёл. А я остался стоять — с полурасстёгнутой курткой и ощущением, что что-то очень сильно пошло не так.
С того дня — молчанка.
Восемь мужиков в бригаде. Восемь. И ни один со мной не разговаривает.
Первую неделю я думал — перебесятся. Виталик вспыльчивый, это все знают. Погорячился, потом остынет, разберёмся.
Не остыл.
На второй неделе стало хуже.
– Лёха, подай ключ на семнадцать.
Лёха смотрит мимо меня. Как будто я — стена. Как будто меня нет.
– Лёх, ты слышишь?
– Серёг, там ключ возьми, – это он говорит Серёге. Который стоит в трёх метрах.
Серёга берёт ключ. Передаёт Лёхе. Лёха кладёт его на верстак. Рядом со мной, но не мне.
Я беру ключ. Молча.
Четыре года. Четыре года мы работали вместе. Пили пиво после смены. Я был на свадьбе у Димона, подарил им чайник за три тысячи.
А теперь — «там ключ возьми».
Подхожу к Виталику. Он сидит в углу, что-то пишет в телефоне.
– Виталик, можно поговорить?
Молчит.
– Слушай, я понимаю, как это выглядело. Но реально — мы про пенсию говорили. У матери моей проблемы, Лена специалист...
– Уйди.
– Да послушай ты...
– Я сказал — уйди.
Встаёт. Смотрит на меня сверху вниз. Он шире меня раза в полтора. И тяжелее.
– Ещё раз подойдёшь — разговор будет другой.
Ухожу.
Что мне делать? Драться? Мне тридцать пять лет. Не пацан уже, чтобы кулаками махать. Да и без шансов — он меня сложит за минуту.
Объясняться? Четыре раза подходил. К Виталику, к Серёге, к Лёхе, к Димону. Один раз — к бригаде сразу, в перекур.
– Мужики, да я же объясняю...
Молчат. Курят. Смотрят мимо.
– Ну послушайте хоть!
Серёга затушил окурок. Посмотрел на меня — впервые за неделю прямо в глаза.
– Игорёк, ты или дурак, или козёл. Чужих жён по кафешкам не водят. Точка.
– Да какие «водят»? Мы полчаса сидели! Она мне документы объясняла!
– Ага. Документы. В «Ромашке». Где вас Толян видел.
Толян — сменщик с соседнего цеха. Видел, значит. И рассказал.
– И что рассказал?
– Что ты ей улыбался. Что она тебе бумажки какие-то показывала. Что вы кофе пили.
– Ну да! Кофе! Потому что она мне помогала! Бесплатно, между прочим!
Серёга пожал плечами.
– Виталик — наш мужик. Четыре года вместе. А ты... ты теперь — не наш.
Развернулся и ушёл. Остальные — за ним.
Я стоял в курилке один. Сигарета догорала в пальцах. Дым ел глаза.
Или это не дым.
На третьей неделе вызвал начальник. Михалыч — мужик нормальный, справедливый. Пятнадцать лет в цеху, всё видел.
– Садись, Игорь.
Сел.
– Слушай, у меня тут... жалобы.
– На меня?
– На атмосферу. Говорят, в бригаде напряжённость. Работа страдает.
Я молчу. Что тут скажешь?
– Ты с Виталиком чего-то не поделил?
– Михалыч, я его жену в кафе пригласил. Поговорить про пенсию матери. Лена специалист, я попросил помочь.
Михалыч смотрит на меня. Долго.
– И всё?
– И всё.
– А Виталик говорит — ты к Ленке подкатывал.
– Не подкатывал. Мы тридцать минут сидели. Она мне объясняла, какие справки собирать. У матери стаж не учли, пенсию урезали.
– Это правда можно проверить?
– Можно. У меня переписка сохранилась. Я ей документы скидывал, она отвечала.
Михалыч вздохнул. Потёр лоб.
– Слушай, Игорь... Я тебе верю. Но ситуация — сам понимаешь. Бригада на тебя волком смотрит. Работать так нельзя.
– И что мне делать?
– Не знаю. Либо миритесь, либо... переводись в другой цех. Или вообще...
Он не договорил. Но я понял.
Увольняйся.
Четыре года. Стаж. Репутация. Всё — коту под хвост. Из-за чашки кофе и чужих домыслов.
– Михалыч, я ничего не делал.
– Я слышу. Но бригада считает иначе.
– А Лену спросить?
– Лена — жена Виталика. Что она скажет? Что муж параноик? Она его не подставит.
Логично. Чёртова логика.
– Короче, разбирайтесь сами. У меня корпоратив через неделю, юбилей цеха. Не хочу, чтобы там скандал был. Ясно?
Ясно. Куда яснее.
Корпоратив.
Столовую украсили шариками. Накрыли столы — салаты, нарезки, водка в графинах. Динамики играли что-то из восьмидесятых.
Я пришёл. Сел в угол. Один.
Мужики — на другом конце зала. Виталик в центре, как всегда. Рядом — Лена. Красивая, нарядная. Улыбается мужу.
Три недели я её не видел. Она на работе — я к ней не подходил. Зачем? Только хуже сделаю.
Первый тост — за цех. Второй — за начальство. Третий — за коллектив.
После третьего Виталик встал.
– Мужики, у меня тост!
Все повернулись.
– За честность! — он поднял рюмку. — За то, чтобы в нашем коллективе не было крыс. Чтобы мужики были мужиками. И не лезли к чужим жёнам.
Он посмотрел на меня. Прямо. В упор.
Весь зал — тоже.
Тридцать человек. Наш цех, соседний, бухгалтерия. Лена — тоже смотрит. Глаза широко открыты.
– А если кто-то налажал — пусть извинится. Публично. Перед моей женой.
Тишина. Даже музыка как будто стихла.
Я сидел в своём углу. Чувствовал, как кровь стучит в висках. Руки вспотели.
Три недели молчанки. Четыре попытки объясниться. Угрозы. Изоляция. И теперь — это.
Публичное унижение. При всех. Перед женщинами, начальством, коллегами.
Встал.
Ноги ватные. Голос — хриплый.
– Виталик, я не буду извиняться.
– Чего?
– Потому что мне не за что.
Он сделал шаг ко мне. Серёга придержал его за плечо.
– Ты чего несёшь?
Я достал телефон. Открыл переписку с Леной. Полтора месяца назад — ещё до того кафе.
– Вот, смотрите. Это я скидываю ей документы матери. Вот — она отвечает, какие справки нужны. Вот — мы договариваемся встретиться, чтобы она объяснила, куда нести.
Показываю экран. Поворачиваю — чтобы видели все.
– А вот — благодарность от моей матери. Позавчера. «Спасибо Леночке, пенсию пересчитали, доплатили восемнадцать тысяч».
Виталик молчит. Смотрит на экран. Потом — на меня. Потом — на Лену.
– Лена, это правда?
Она кивает. Тихо. Губы сжаты.
– Правда. Игорь попросил помочь. Я помогла.
– Ты мне не сказала.
– Ты не спрашивал. Ты сразу начал орать.
Виталик багровеет. Шея надувается. Руки — в кулаки.
Я делаю шаг к нему. Сам не знаю, откуда смелость взялась.
– Три недели, Виталик. Три недели ты натравливал на меня всю бригаду. Мужики со мной не разговаривают. Инструменты не передают. Я обедаю один. Начальник намекает на увольнение.
Голос срывается. Плевать.
– Четыре раза я пытался объяснить. Ты не слушал. Никто не слушал. Вы меня уже осудили — без суда, без доказательств. На основании того, что кто-то кого-то видел в кафе.
Серёга открывает рот — хочет что-то сказать. Я не даю.
– А знаешь, что самое смешное? Ты свою жену унизил больше, чем я. Ты публично, при всех, сказал, что она может изменить. Что ей нельзя доверять. Что любой мужик может её «увести» за чашку кофе.
Лена опускает глаза. Щёки красные.
– Это не я её оскорбил. Это ты.
Тишина.
Виталик стоит передо мной. Кулаки разжались. Лицо — серое. Как будто из него воздух выпустили.
– Ты... – начинает он.
– Я закончил.
Разворачиваюсь. Иду к выходу.
Никто не останавливает.
Прошёл месяц.
Виталик со мной не разговаривает. И, видимо, уже не будет. Половина мужиков — тоже. Серёга кивает при встрече, но не больше.
Зато Лёха на той неделе подошёл. Молча положил мне на верстак ключ на семнадцать. Посмотрел в глаза — и ушёл.
Димон в столовой сел за мой стол. Не сказал ничего, просто сел. Ели молча. Но вместе.
Михалыч вызывал снова. Сказал: «Разбирайтесь сами, увольнять никого не буду». Пожал руку.
Лена передала через знакомую: Виталик дома устроил скандал. Ей, не мне. Орал, что она его «подставила». Она сказала — или успокоишься, или я уйду.
Успокоился. Вроде бы.
На обед я всё ещё хожу один. Чаще всего. Но иногда — с Димоном. Или с Лёхой.
Мать звонит каждое воскресенье. Пенсию подняли. Благодарит Леночку.
А я до сих пор думаю. Надо было промолчать? Извиниться — хрен с ним, за то, чего не делал? Перевестись тихо в другой цех и забыть?
Или правильно, что при всех сказал правду?